Домой
Classes.ru / Новое в зарубежной лингвистике. Выпуск XVIII. ЛОГИЧЕСКИЙ АНАЛИЗ ЕСТЕСТВЕННОГО ЯЗЫКА Пред.стр. Пред.стр.
НОВОЕ В ЗАРУБЕЖНОЙ ЛИНГВИСТИКЕ ВЫПУСК XVIII логический анализ естественного языка
ЯЗЫК И ЛОГИЧЕСКАЯ ТЕОРИЯ
У. В. О. Куайи СЛОВО И ОБЪЕКТ*
Глава первая. ЯЗЫК И ИСТИНА
§ 1. Вначале об обычных вещах
§ 2. Тяга к объективному, или е pliribus unum*
§ 3. Взаимооживление предложений1
§ 4. Способы изучения слов
§ 5. Данные
§ 6. Постулаты и истина
Глава третья. ОНТОГЕНЕЗ РЕФЕРЕНЦИИ
§ 17. Слова и свойства
§ 18. Фонетические нормы
§19. Разделенная референция1
§ 20. Предикация
§ 21. Указательные местоимения, определения
§ 22. Относительные термы
§ 23. Относительные предложения-составляющие
§ 24. Тождество
Д. Дэвидсон ИСТИНА И ЗНАЧЕНИЕ*1
Э. Сааринен О МЕТАТЕОРИИ И МЕТОДОЛОГИИ СЕМАНТИКИ*
Д. Фоллесдалъ ПОНИМАНИЕ И РАЦИОНАЛЬНОСТЬ*
П. Ф. Стросон ГРАММАТИКА И ФИЛОСОФИЯ*
Э. ЛеПор В КАКИХ ОТНОШЕНИЯХ НЕУДОВЛЕТВОРИТЕЛЬНА ТЕОРЕТИКО-МОДЕЛЬНАЯ СЕМАНТИКА?*1
С. Крипке ЗАГАДКА КОНТЕКСТОВ МНЕНИЯ*
Дж. Сёрль и Д. Вандервекен ОСНОВНЫЕ ПОНЯТИЯ ИСЧИСЛЕНИЯ РЕЧЕВЫХ АКТОВ*
3. Вендлер ПРИЧИННЫЕ ОТНОШЕНИЯ*1
Л. Карлсон СОЕДИНИТЕЛЬНЫЙ СОЮЗ BUT* BUT НО
Р. Хилпинен СЕМАНТИКА ИМПЕРАТИВОВ И ДЕОНТИЧЕСКАЯ ЛОГИКА1
Ф. Дж. Пеллетье ИЛИ
Л. Вежбицка ВОСПРИЯТИЕ: СЕМАНТИКА АБСТРАКТНОГО СЛОВАРЯ
ИМЕННОЙ УКАЗАТЕЛЬ
ПРЕДМЕТНЫЙ УКАЗАТЕЛЬ*
СОДЕРЖАНИЕ

Репетитор по английскому языку в Санкт-Петербурге

Английский язык - профессионально

Учебники и сборники упражнений по грамматике английского языка / Новое в зарубежной лингвистике. Выпуск XVIII. ЛОГИЧЕСКИЙ АНАЛИЗ ЕСТЕСТВЕННОГО ЯЗЫКА



С. Крипке ЗАГАДКА КОНТЕКСТОВ МНЕНИЯ*

В настоящей статье речь пойдет об одной загадке, связанной с употреблением в языке собственных имен и контекстов мнения (belief). Хотя кое-какие выводы можно будет извлечь из анализа аргументов, которые время от времени появляются при обсуждении вопросов, относящихся к данной области, основной мой тезис выглядит довольно просто. Загадка, о которой пойдет речь, является действительно загадкой, и как следствие этого любая попытка объяснить, что представляет собой мнение, должна в конце концов неизбежно с нею столкнуться. Всякие же размышления и гипотезы относительно ее возможного разрешения можно пока отложить.

В первой части статьи рассматриваются теоретические положения, которые были предметом обсуждения в происходивших ранее дискуссиях и в моей собственной статье и которые побудили меня подробно остановиться на анализе этой загадки. Указанные положения никоим образом не являются необходимыми для того, чтобы ее сформулировать. Как философская загадка она имеет самостоятельную ценность, и я даже думаю, что ее фундаментальное значение для решения проблемы мнения важнее значения тех предпосылок, которые ее породили. В действительности, как я показываю в третьей части статьи, проблема эта затрагивает не только те предложения, в которых контексты мнения выражены именами, но и значительно более широкий класс предложений мнений. Таким образом, я полагаю, что рассматриваемые теоретические положения объясняют происхождение загадки, и это обстоятельство позволяет мне в заключительной части работы сделать один важный вывод.

Во второй части статьи излагаются некоторые общие принципы, которые лежат в основе нашей повседневной практики передачи сообщений о мнениях людей. Эти принципы формулируют-

*Saul A. Kripk-e. A puzzle about belief. In: A. M a r g a 1 i t (ed.). Meaning and Use. Dordrecht: D. Reidel, 1979, p. 239—283. Работа печатается с некоторыми сокращениями. В ряде случаев для удобства чтения кавычки заменены курсивом.— Прим. ред.

© 1979 by Saul A. Kripke.

10A.

ся гораздо более подробно, чем это необходимо для понимания загадки; есть несколько разных формулировок, каждая из которых нам вполне подходит. Ни эта часть, ни предыдущая не являются обязательными для интуитивного понимания центральной проблемы, рассматриваемой в третьей части статьи, хотя они и могут помочь в осмыслении ее отдельных тонких мест. Читатель, который хочет быстро подойти к изучению основной проблемы, может лишь бегло ознакомиться с первыми двумя частями при первом чтении настоящей работы.

Отдельным читателям проблема, о которой здесь идет речь, может показаться в каком-то смысле не содержащей загадки. Действительно, в рассматриваемой ситуации все релевантные факты могут быть легко описаны на одном каком-то языке, однако на другом языке ту же ситуацию уже, по-видимому, нельзя описать непротиворечивым образом. Это станет ясно чуть позже.

 

i. предварительные замечания:

подстановочность (эивзтггиттту)

В других своих работах1 я предложил концепцию собственных имен, стоящую во многих отношениях ближе к старой точке зрения на наименование Дж. Милля, чем к новой традиции, берущей начало у Г. Фреге, которая до недавнего времени была доминирующей. Согласно Миллю, собственное имя, так сказать, просто имя. Оно просто отсылает к своему носителю и не имеет никаких других функций в языке. В частности, в отличие от определенной дескрипции, имя не представляет своего носителя как обладающего какими-либо особыми идентифицирующими свойствами.

В противоположность Миллю, Фреге утверждает, что с каждым именем собственным носитель языка связывает некоторое свойство (или конъюнкцию свойств), которое определяет его носителя как уникальный объект, удовлетворяющий этому ассоциируемому с ним свойству (или свойствам). Это свойство (свойства) составляет „смысл" имени. Если — имя собственное, то, по всей вероятности, ассоциированными с этим именем свойствами являются те, которые сообщил бы человек в ответ на вопрос „Кто такой  ..'?". Если бы он ответил „<..., — это человек, который

---------------- ", то свойства, заполняющие второй   пробел в данной

1 См. [1, с. 253—255 и 763—769], [2, с. 135—164]. Знакомство с этими работами не является необходимым для понимания существа основной проблемы, рассматриваемой в настоящей статье, но полезно для уяснения теоретических предпосылок.

13* 10*

фразе, будут теми, которые определяют референцию имени со стороны говорящего и составляют его „смысл4*. Ясно, что если взять имя какого-нибудь известного   исторического лица и спросить „Кто такой       то в ответ можно получить разные и равно

2 По существу Фреге приводит именно этот пример во второй сноске своей статьи „Смысл и денотат". Дело в том, что для того, чтобы вопрос Кто такой '...'? был применим, нужно выявить у информанта свойства, которые тот рассматривает как определяющие имя и устанавливающие референт, а не просто как хорошо известные факты о референте. (Конечно, такое различение свойств может оказаться вымышленным, но оно является центральным у основоположников классической теории собственных имен Фреге и Рассела).

3 Для удобства терминология Рассела уподобляется терминологии Фреге. В действительности же, обращаясь к подлинным или „логически собственным'* именам, Рассел строго следует за Миллем: „логически собственные" имена просто отсылают (refer) к объекту (к непосредственно знакомым объектам). Но, по Расселу, те имена, которые обычно рассматриваются, не являются подлинными, то есть логически собственными именами, а представляют собой скрытые определенные дескрипции. Поскольку Рассел относит, в свою очередь, определенные дескрипции к скрытым символам, он считает, что дескрипции сами по себе смысла не имеют, так как не являются подлинными единичными термами. Если элиминировать все скрытые обозначения, то окажется, что только оставшиеся единичные (сингулярные) термы являются логически собственными именами, для которых никакого понятия „смысла" не требуется.

Когда мы говорим о Расселе, что тот приписывает именам „смыслы", то имеем в виду при этом обычные имена, для удобства пренебрегая его утверждением, что сокращающие их дескрипции в конечном итоге исчезают в ходе анализа.

С другой стороны, именно Расселу принадлежит сделанное явно утверждение о том, что имена собственные — это сокращенные обозначения определенных дескрипций. М. Даммит в своей недавно вышедшей работе [31 отрицает положение о том, что Фреге выдвинул и поддерживал дескриптивную теорию смыслов, хотя, насколько мне известно, Фреге на этот счет не делает никакого эксплицитного утверждения. Приводимые им примеры, как это признает сам Даммит, согласуются с данным положением.

В любом случае философы обычно понимали смыслы Фреге в терминах теории дескрипций; мы поступаем так же. Для наших целей это более важно, чем детальные исторические экскурсы по поводу имевшихся теорий и споров вокруг них. Даммит признает (с. 111), что его более широкая интерпретация теории Фреге влияет лишь на отдельные важные моменты; поэтому мы можем думать, что она не имеет отношения к проблемам, обсуждающимся в настоящей работе.

4 См. сноску в работе Г. Фреге „Оп Sense and Reference", упомянутую нами выше в примечании 2 и особенно его рассуждения о „докторе Густаве Лаубен" в статье „Der Gedanke" ['Мысль']. (См. недавно вышедший перевод этой работы: [4].)

корректные ответы. Так, один человек может идентифицировать Аристотеля как философа, который был учителем Александра Македонского, другой — как философа, родившегося в Стагире, который учился у Платона. Для этих двух людей смысл имени 'Аристотель* будет разным: в частности, говорящие второго, но не первого типа будут считать предложение „Аристотель, если он существовал, родился в Стагире" аналитическим2. Фреге (как и Рассел)3 пришел к заключению, что, строго говоря, разные носители английского (или немецкого) языка обычно употребляют такое имя, как 'Аристотель', в разных смыслах (хотя и с той же самой референцией). Различия в свойствах, ассоциированных с такого рода именами, порождают, строго говоря, разные идиолекты4.

Позднейшие теоретики, примкнувшие к традиции Фреге—Рассела, сочли это следствие малопривлекательным. Поэтому они решили модифицировать классическую точку зрения, „собирая в пучок" смысл имени (например, для них Аристотель — это объект, имеющий следующий длинный список свойств или, по крайней мере, большинство из них), или — для наших целей лучше сказать— „социологизируя" его (что дает определение смысла имени 'Аристотель' как некоторого грубо устанавливаемого множества широко распространенных в обществе мнений об Аристотеле).

5 Б. Рассел, будучи последовательным миллеанцем в отношении подлинных имен, принимает этот аргумент по отношению к „логически собственным именам". Представим, например, на мгновение, что 'Цицерон' и 'Туллий* являются „логически собственными именами". Тогда Рассел относительно них сказал бы, что если я делаю вывод, что Цицерон восхищался Туллием, то я связываю определенным образом Цицерона, Туллия и отношение восхищения. Поскольку Цицерон это Туллий, то точно таким же образом связаны Туллий, Цицерон и восхищение, следовательно, я делаю вывод, что Туллий восхищался Цицероном. С другой стороны, если Цицерон, действительно, восхищался Туллием, то, согласно Расселу, всем предложениям Цицерон восхищался Туллием, Цицерон восхищался Цицероном и т. д. соответствует один-единственный факт. Его конституентом (помимо отношения восхищения) является Цицерон, взятый, так сказать, дважды.

Ю7

Один из способов подчеркнуть различие между строгим подходом Милля и точкой зрения Фреге предполагает (если мы позволим себе такой жаргон) использование понятия пропозиционального содержания. Если подход Милля корректен, и языковая функция имени собственного всецело исчерпывается указанием на носителя имени, то тогда собственные имена одного и того же объекта всюду взаимозаменимы не только с сохранением salva veritate, но и salva significatione: пропозиция, выраженная в предложении, остается такой же, независимо от имени, которое носит объект в ее составе. Это утверждение, конечно, перестает быть верным, если имена не реально употреблены, а только упомянуты в предложении: предложения 'Цицерон' содержит семь букв и 'Туллий' содержит семь букв имеют различные истинностные значения, не говоря уже об их пропозициональном содержании. (Этот пример, конечно, принадлежит Куайну.) Давайте на данной стадии ограничимся рассмотрением простых предложений, не содержащих связок или каких-то других источников интенсиональности. Если Милль целиком прав, то не только предложение Цицерон был ленивым имеет то же истинностное значение, что и предложение Туллий был ленивым, но эти два предложения выражают также одну и ту же пропозицию, имеют одно содержание. Аналогично, фразы Цицерон восхищался Туллием, Туллий восхищался Цицероном, Цицерон восхищался Цицероном и Туллий восхищался Туллием — это просто четыре разных способа выразить одну и ту же мысль5.

Если принять такое вытекающее из теории Милля следствие, то оно, по всей видимости, повлечет за собой и другие следствия относительно „интенсиональных" контекстов. Выражает предложение необходимую истину или условную, зависит только от содержащейся в нем пропозиции, но не от слов, употребленных в предложении для ее выражения. Поэтому всякое предложение должно сохранить свое „модальное значение" (необходимость, невозможность, условную истинность или условную ложь), если имя 'Цицерон* заменить в одном или нескольких местах на имя 'Туллий'у поскольку такое замещение оставляет неизменным содержание предложения. Это, очевидно, означает, что кореферентные имена взаимозаменимы в модальных контекстах salva veritate: предложения Необходимо (возможно), что Цицерон... и Необходимо (возможно), что Туллий... должны иметь одно истинностное значение при любом возможном заполнении пустых мест простым предложением.

Аналогичной выглядит ситуация и с контекстами, содержащими модальности знания, мнения и эпистемические модальности. Если субъект полагает, что нечто является истинным или ложным, то не играет никакой роли, как его мнение передано в предложении. Поэтому, если подстановка одного собственного имени вместо другого не меняет содержания предложения мнения, то кореферентные собственные имена должны быть взаимозаменимы salva veritate в контекстах мнения. Подобное рассуждение применимо и к эпистемическим контекстам (Джоунз знает, что...), контекстам эпистемической необходимости (Джоунз a priori знает, что...) и т. п.

Рассел считал, что фразы Цицерон восхищался Туллием и Туллий восхищался Цицероном на самом деле не взаимозаменимы. Для него это был один из аргументов в пользу того, что имена 'Цицерон' и 'Туллий' не являются подлинными и что римский оратор — никакой не конституент пропозиций (или „фактов" или „суждений"), соответствующих предложениям, содержащим данное имя.

Все это резко отличает собственные имена от определенных дескрипций. Хорошо известно, что замена кореферентных дескрипций в простых предложениях (без операторов) при любом разумном определении понятия „содержание" может изменить содержание такого предложения. В частности, не является инвариантным модальное истинностное значение предложения при замене дескрипции на кореферентную: предложение Наименьшее простое число четное необходимо истинно, тогда как предложение Любимое число Джоунза четное условно истинно, даже если любимое число Джоунза оказывается наименьшим простым. Отсюда следует, что кореферентные дескрипции не взаимозаменимы salva veritate в модальных контекстах: предложение Необходимо, что наименьшее простое число четное истинно, тогда как предложение

Необходимо, что любимое число Джоунза четное ложно. Конечно, существует „de re" прочтение, или прочтение с „большой сферой действия", при котором второе предложение будет истинным. Такое прочтение, возможно, более точно было бы передать предложением Любимое число Джоунза таково, что оно необходимым образом четное, или, в приблизительной транскрипции Рассела, предложением Одно и только одно число вызывает восхищение Джоунза, и всякое такое число необходимым образом четное (имеет свойство быть необходимо четным). Такое de re прочтение, если оно вообще имеет смысл, должно быть по определению* подвержено субституции salva veritate, поскольку свойство „быть необходимо четным" является свойством числа независимо от того, как оно обозначено; в этом отношении между именами и дескрипциями может не оказаться различия. Противопоставлены имена и дескрипции, в соответствии с точкой зрения Милля, в предложениях, прочитанных de dicto, или „с малой сферой действия дескрипции", то есть только при прочтении, которое — для контекстов мнения и модальных контекстов — будет единственно интересовать нас в данной работе. Мы можем, если хотите, особо подчеркнуть, что нас интересует это прочтение в различных транскрипциях, скажем: Необходимо, что: Цицерон был лысым, или, в более эксплицитной форме: Следующая пропозиция верна необходимым образом: Цицерон был лысым, или даже в „формальном" виде в духе Карнапа6: Предложение „Цицерон был лысым" выражает необходимую истину. Теперь приверженец Милля может утверждать, что все эти формулировки сохраняют свое истинностное значение и в случае, если имя Цицерон в них заменено на имя Туллий, при том, что дескрипции Любимый латинский писатель Джоунза и Человек, который осудил Катилину в этих контекстах не взаимозаменимы, хотя и кодесигнативны (codesigna-tive) *.

6 Основываясь на аргументах, приводимых А. Чёрчем и другими авторами, я не думаю, что такой формальный способ выражения синонимичен другим формулировкам. Но его можно использовать в качестве грубого средства передачи идеи сферы действия дескрипции.

* Кодесигнативы — термин, введенный Крипке ранее. Этот термин встречается в его ранних статьях, где Крипке толкует собственные имена как твердые десигнаторы. Отсюда кодесигнативы — это собственные имена, понимаемые Крипке как твердые десигнаторы, которые имеют ту же самую референцию. — Прим. ред.

Аналогично обстоит дело с контекстами мнения. Здесь такие мнения, как в предложениях типа Джоунз считает, что Цицерон (или: его любимый латинский писатель), что тот был лысым, нас интересовать не будут. К таким контекстам, если они имеют смысл, по определению применим принцип субституции как для имен, так и для дескрипций. Нас скорее будут интересовать вы-

ражения de dicto, эксплицитно содержащиеся в таких формулировках, как Джоунз думает, что: Цицерон был лысым (или: Джоунз думает, что: человек, который осудил Катилину, был лысым). Материал предложения после знака двоеточия выражает содержание мнения Джоунза. Другие, более эксплицитные формулировки того же содержания таковы: Джоунз думает: пропозиция — что — „Цицерон — был — лысым" истинна, или даже в более формальном стиле: Предложение „Цицерон был лысым" составляет содержание мнения Джоунза. Обо всех таких контекстах строгий миллеанец будет, видимо, утверждать, что в них кодесигнативные имена, но не кодесигнативные дескрипции, взаимозаменимы salva veritate7.

7 С таким же основанием можно было бы утверждать, что миллевская трактовка собственных имен признает их не имеющими сфер действия и что для них различие de dicto de re исчезает. Это положение выглядит весьма правдоподобно (моя теория твердых десигнаторов предполагает нечто подобное для модальных контекстов), но здесь ни это, ни противоположное положение можно не обсуждать: попросту de re употребления в настоящей работе не рассматриваются.

Кристофер Пикок [51 использует понятие, равнозначное эквивалентности de dicto de re конструкций во всех контекстах (или, говоря иначе, отсутствию такого различия) для характеристики твердых десигнаторов и их поведения в текстах. Я согласен, что для модальных контекстов это (приблизительно) равносильно моему понятию твердых десигнаторов, а также согласен, что для собственных имен эквивалентность Пикока справедлива и для темпоральных контекстов (что примерно равносильно „темпоральной твердости" имен). Я, кроме того, согласен также и с тем, что очень возможно, что принцип подстановочности следует распространить на все контексты. Однако, как признает Пикок, отсюда вытекает, что принцип подстановочности имеет силу и для кодесигнативных имен собственных в контекстах мнений, а это уже многими отвергается как ложное утверждение. Чтобы исключить возможность такого вывода, Пикок предлагает использовать теорию интенсиональных контекстов Дэвидсона („что" — предложение, является отдельным, самостоятельным предложением). Сам я теорию Дэвидсона принять не могу, но даже если бы она и была верной, она не избавила бы нас от указанной трудности, что фактически признает и сам Пикок (с. 127, § 1). (Между прочим, если теория Дэвидсона препятствует выводу о прозрачности контекстов мнения в отношении имен, то почему Пикок без каких бы то ни было аргументов отвергает возможность, что указанная теория препятствует такому выводу и для модальных контекстов, имеющих сходную грамматическую структуру?) Эти проблемы обсуждаются в настоящей работе, но до тех пор, пока они не решены, я предпочитаю держаться своей ранней, более осторожной формулировки.

Отметим в связи со сказанным следующее: всеми признаваемый как банальный факт — что кодесигнативные имена не являются взаимозаменимыми в контекстах мнения — может быть, как дает нам понять Пикок, — совсем не так банален, как это обычно предполагается.

Так вот, существовало широко распространенное мнение, что все эти очевидные следствия из учения Милля попросту ложны. Казалось прежде всего, что предложения могут изменить свое модальное значение, если заменить в них одно имя на имя, ко-десигнативное ему. Предложение Венера — это Вечерняя звезда (или, более осторожное: Если Венера существует, то Венера — это Вечерняя звезда) выражает необходимую истину, тогда как предложение Вечерняя звезда это Утренняя звезда (или: Если Вечерняя звезда существует, то Вечерняя звезда это Утренняя звезда) выражает эмпирически обнаруженный факт и тем самым, как это всеми признавалось, конвенциональную истину (иначе говоря, „так это могло случиться и, следовательно, так могло быть").

8  Данный пример взят из работы Куайна: [6, с. 145]. Вывод Куайна о том, что истолкованное de dicto выражение думает, что является непрозрачным (opaque), повсеместно считался само собой разумеющимся. В формулировке в тексте я использовал знак двоеточия, чтобы подчеркнуть, что я говорю о мнении de dicto. Поскольку, как уже отмечалось, только мнение de dicto и будет нас интересовать в данной работе, знак двоеточия в дальнейшем, как правило, опускается, и все „думает, что" контексты следует интерпретировать de dicto, если явно не указано противоположное.

9  Во многих своих работах П. Гич отстаивал точку зрения, противоположную точке зрения Милля, согласно которой каждому имени, по определению, приписывается некий сортный предикат (так, например, предикат „Гич", по определению, называет человека). С другой стороны, теория Гича не полностью совпадает и с теорией Фреге, поскольку Гич отрицает тот факт, что всякая определенная дескрипция, которая бы идентифицировала референт имени в кругу объектов того же рода, аналитически привязана к данному имени (см., например, его работу: [7, с. 43—45]). Что же касается проблем настоящей статьи, то воззрения Гича могут быть скорее отнесены к Миллю, нежели к Фреге. Для обычных имен типа

9Л1

Еще более очевидным казалось положение, что кодесигнатив-ные имена собственные не взаимозаменимы в контекстах мнения и в эпистемических контекстах. Том, рядовой носитель языка, легко может согласиться с утверждением Туллий осудил Катили-ну, но не с утверждением Цицерон осудил Катилину. Он даже может отрицать последнее. И это отрицание вполне совместимо с его статусом рядового носителя языка, удовлетворяющего обычному критерию употребления имен Цицерон и Туллий для обозначения прославленного римлянина (то есть носителя языка, который не знает, что эти имена называют одно и то же лицо). Отсюда представляется совершенно очевидным, что Том думает, что Туллий осудил Катилину, но не думает, что (у него отсутствует мнение): Цицерон осудил Катилину8. Поэтому кажется абсолютно ясным, что кодесигнативные собственные имена в контекстах мнения не взаимозаменимы. Также представляется очевидным, что должны быть две отдельные пропозиции или два разных содержания, передаваемые предложениями Цицерон осудил Катилину и Туллий осудил Катилину. А как еще может Том считать истинным одно из них и отрицать другое? И таким способом выраженное различие в пропозициях может возникнуть только из-за разницы по смыслу имен Туллий и Цицерон. Этот вывод согласуется с теорией Фреге и, видимо, несовместим с чисто мил-левским подходом9.

В работе [1], о которой уже упоминалось выше, мною был опровергнут один из аргументов против Милля, а именно — модальный. Предложение Вечерняя звезда — это Утренняя звезда выражает такую же необходимую истину, как и предложение Венера— это Вечерняя звезда: не существует таких контрфактических ситуаций, в которых Утренняя звезда и Вечерняя звезда были бы различны. Правда, истинность предложений Венера — это Утренняя звезда не была известна a priori, и могло так быть, что пока не поступило соответствующего эмпирического свидетельства, в нее мало кто верил. Однако, как я уже говорил, эти эпистемические вопросы следует отделить от метафизического вопроса о необходимой истинности предложения Вечерняя звезда— это Утренняя звезда. И то, что кодесигнативные имена собственные взаимозаменимы salva veritate во всех контекстах (метафизической) необходимости и, более того, замена имени собственного на имя с тем же денотатом оставляет прежним модальное значение предложения, есть следствие, вытекающее из моей концепции имен как твердых десигнаторов.

Хотя моя точка зрения в вопросе об именах в модальных контекстах совпадает с точкой зрения Милля, на первый взгляд кажется, что объяснение поведения имен в эпистемических контекстах и контекстах мнения требует принципиально не-миллев-ского подхода (то же относится и к другим контекстам пропозициональных установок). Дело в том, что я предполагал наличие резкого противопоставления между эпистемической и метафизической возможностью: прежде чем были сделаны соответствующие эмпирические открытия, люди могли просто не знать, что Вечерняя звезда (Венера) — это Утренняя звезда, и даже так не считать, при том, что они, естественно, знали или считали, что Венера — это Вечерняя звезда. Не говорит ли это в пользу положения Фреге о том, что имена Вечерняя звезда и Утренняя звезда имеют различные „способы представления", определяющие их референцию? Чем же еще можно объяснить тот факт, что прежде чем астрономы установили тождество двух небесных светил, предложение с Вечерней звездой могло выражать общее суждение, а то же предложение, но с именем Утренняя звезда нет? В случае с Вечерней звездой и Утренней звездой абсолютно ясно, каковы эти разные способы представления. Один определяет небесное тело по его появлению на небе в соответствующее время года, вечером, и по его положению на небосводе,   другой — также по

Цицерон и Туллий будет иметь место одна и та же референция, и им будет приписан один (в духе Гича) смысл, а именно, что это имена человека. Таким образом, представляется, что эти имена всюду взаимозаменимы. (В [7] Гич, кажется, ие принимает такого заключения, однако есть все основания для того, чтобы его принять; на первый взгляд они такие же, как и при чисто миллевском подходе.)

оло положению на небосводе и по появлению в соответствующее время года —утром. Поэтому, хотя я и считаю, что собственные имена являются модально твердыми десигнаторами (то есть имеют одну и ту же референцию, когда мы используем их при описании контрфактических ситуаций и при описании реального мира), представляется, что они имеют фрегевский „смысл" в соответствии с тем, как фиксируется строгая референция. И все расхождения по смыслу (в указанном смысле понятия „смысл") приводят к нарушению принципа подстановочности для кодесигнатив-ных имен в контекстах пропозициональной установки, хотя для модальных контекстов он по-прежнему остается верным. Это положение вполне согласуется с доктриной Милля, рассматривающего модальные контексты, но расходится со взглядами Фреге, рассматривающего контексты мнения. Таким образом, эта теория не является в чистом виде миллевской10.

10 Хочу подчеркнуть, что имена являются модально твердыми десигнаторами и удовлетворяют принципу подстановочности в модальных контекстах, и в том, что для них в контекстах мнения тот же принцип нарушается, никакого противоречия нет. Весь понятийный аппарат, разработанный в [1] для различения эпи-стемической и метафизической необходимости, приписывания смысла и установления референции, был призван показать, помимо всего прочего, что учение Милля о подстановочности имен в модальных контекстах может быть принято, хотя его тезис о подстановочности имен в эпистемических контекстах следует отвергнуть. В [1], однако, вовсе не утверждалось, что принцип подстановочности применим к эпистемическим контекстам.

Непротиворечивым будет даже предположить, что за нарушение принципа подстановочности ответственность несут разные способы установления референции (имеется в виду строгой референции), и таким образом занять промежуточную позицию между Фреге и Миллем, — позицию, о которой идет речь в данной работе. Можно даже думать, что работа fil наводит на мысль, что способ установления референции существен и для эпистемических контекстов, и прежде всего для таких, где конвенциональная дескрипция строго фиксирует референт имени (Вечерняя звезда — Утренняя звезда). Когда я писал [1], то уже тогда знал, что из-за проблем, обсуждаемых в настоящей работе, вопрос о подстановочности имен в эпистемических контекстах оказывается весьма деликатным, и тогда я полагал, что дальше лучше не запутывать проблему.

После того, как данная статья была закончена, я познакомился с работой А. Платинги [8], занимающим позицию где-то посередине, м^жду Миллем и Фреге, и нарушение принципа подстановочности может служить основным аргументом, доказывающим правильность его позиции.

Итак, после некоторого размышления вывод, сделанный Фреге, представляется уже менее очевидным. Точно так же, как когда-то люди не знали, что Утренняя звезда — это Вечерняя звезда, так и нормальный носитель английского языка может, видимо, не знать, что Цицерон — это Туллий или что Голландия — это Нидерланды. Поэтому человек может согласиться с тем, что Цицерон был ленивым, но не согласиться с утверждением Туллий был ленивым, или он может искренне признать, что Голландия — прекрасная страна, но отрицать, что   Нидерланды — прекрасная

11 Я воспользовался здесь термином „коннотация", чтобы показать, что ас-
социированные с именами свойства
a priori приписаны именам и соединены с ни-
ми по крайней мере как фиксаторы строгой референции, а следовательно, должны
быть истинными относительно своего референта (если таковой существует). Есть
и другой смысл термина „коннотация"; ср., например, коннотацию у выражения
Священная Римская империя, когда необязательно предполагать или считать
коннотацию истинной относительно референта. В каком-то близком смысле сто-
ронники классического подхода и другие исследователи, освоившие классическое
наследие, могут приписать разные коннотации именам Цицерон и Туллий. Так,
слово
The Netherlands 'Нидерланды* для внимательного уха может показаться
низкой высоты. Такого рода „коннотации" вряд ли можно считать широко рас-
пространенными в обществе, многие люди употребляют в речи имена, не осозна-
вая таких коннотаций. Но даже тот носитель языка, который знает свойства кон-
нотации данного имени, может не считать их истинными относительно данного
объекта; ср. выражение Священная Римская империя. Такие коннотации не созда-
ют значения и не устанавливают референцию имени.

12 Можно было бы попытаться определить различие по смыслу имен Цице-
рон
и Туллий, исходя из того, что предложение Цицерона зовут „Цицерон" три-
виально и не слишком содержательно, а предложение Туллия зовут „Цицерон"
может быть совсем не бессодержательно. Нил и в одном месте Чёрч (возможно,
не эксплицитно) утверждали что-то в этом роде. (Относительно гипотезы Нила
см. \\у с. 283].) Поэтому вроде бы можно утверждать, что свойство называться
Цицероном составляет часть смысла имени Цицерон, но не является частью смыс-
ла имени Туллий.

Я уже рассматривал некоторые проблемы, имеющие отношение ко всем этим вопросам, в [1, с. 283—286]. (См. также обсуждение возможных условий появления логических кругов в другом месте той же работы.) Можно много сказать за и против такого рода аргумента, и не исключено, что я когда-нибудь это сделаю. А сейчас позвольте мне лишь очень кратко упомянуть о следующей аналогичной ситуации (которую, видимо, легче будет осмыслить, если сослаться на наши рассуждения на ту же тему, содержащиеся в работе \\\).

Всякий человек, понимающий значение предиката „звать(ся)" и кавычек в английском языке (а также понимающий, что слово alienists 'психиатры* полнознач-ное и с точки зрения граматики абсолютно нормальное), знает, что предложение Alienists are calledalienists" 'Психиатры зовутся „психиатрами"* выражает в английском языке истину, даже если он понятия не имеет, что означает слово alienists. Ему не нужно знать, что предложение Psychiatrists are calledalienists"

страна. Ситуацию с именами Вечерняя и Утренняя звезда кажется правдоподобным объяснить тем, что эти имена устанавливают свою (строгую) референцию к одному объекту, как правило, двумя разными способами: одно имя называет звезду, появляющуюся вечером, другое — звезду, появляющуюся утром. Но каковы те конвенциональные „смыслы" (пусть даже под „смыслами" мы понимаем „способы строгой фиксации референции"), которые могут быть приписаны, соответственно, именам Цицерон и Туллий (или Голландия и Нидерланды)? Не являются ли эти два слова (в английском языке) просто двумя разными именами одного человека? Есть ли какая-нибудь конвенциональная и широко распространенная в языковом коллективе „коннотация", присущая одному имени, которая бы отсутствовала в другом?11 Я таких коннотаций не знаю12.

'Психиатры зовутся „психиатрами"* истинно. Ни одно из этих предложений не доказывает того, что слова alienists и psychiatrists несинонимичны и что называние alienists 'alienists' является частью значения слова alienists, а называние их 'psychiatrists' — нет. Аналогично обстоит дело и с именами Цицерон и Туллий. Нет больше никаких других причин считать, что свойство „называться так-то и так-то" является частью значения собственного имени и не входит в значение любого другого слова языка.

13 Такая точка зрения, даже если она позволяет каждому говорящему связывать с каждым именем пучок дескрипций, может считаться последовательно фреге — расселовской, при условии, что пучок этот меняется от одного носителя языка к другому и что изменения в пучке являются изменениями в идиолекте. Например, точка зрения Сёрля является фреге — расселовской, когда он пишет в заключительном разделе своей работы [9, с. 166—173]: «Предложение 'Туллий'— ='Цицерон', я думаю, для большинства людей представляется аналитическим; одни и те же дескриптивные пресуппозиции связаны как с одним, так и с другим именем. Но, разумеется, если бы дескриптивные пресуппозиции были различны, это предложение можно было бы употребить для выражения синтетического суждения».

Все эти рассуждения могли бы, по-видимому, подтолкнуть нас к крайней точке зрения Фреге — Рассела, согласно которой смыслы имен собственных меняются, строго говоря, от одного носителя языка к другому и не существует одного, признаваемого всем обществом смысла, а есть только признаваемая всем обществом референция13. В этой теории смысл, который носитель языка приписывает такому имени, как Цицерон, зависит от того, какие утверждения относительно Цицерона он принимает и какие из них считает дефинициями данного имени (в отличие от тех утверждений, которые он просто рассматривает как отражающие реальность мнений „о Цицероне"). Аналогично и для имени Туллий. Пусть, например, некто определяет Цицерона как 'римского оратора, выступившего с речью, написанной по-древнегречески, против Кассия', а Туллия — как 'римского оратора, осудившего Катилину'. Тогда этот человек спокойно может отвергнуть суждение Цицерон — это Туллий, если он не знает, что существует единственный римский оратор, удовлетворяющий обеим дескрипциям (если верить и Шекспиру и истории). Точно так же он по незнанию может утверждать, что Цицерон был лысым, отрицая, что Туллий был лысым и под. Не так ли в действительности случается, когда выраженные кем-то мнения небезразличны к взаимозаменимости имен Туллий и Цицерон? Не должен ли источник их невзаимозаменимости лежать в двух разных дескрипциях, связанных с этими именами, или способах установления их референции? Если говорящему повезет, и он припишет одинаковые идентифицирующие свойства и Цицерону и Туллию, то он, по всей вероятности, будет употреблять имена Цицерон и Туллий как взаимозаменимые. На первый взгляд, все сказанное кажется мощной поддержкой точки зрения Фреге и Рассела, утверждавшим, что в общем случае имена принадлежат идиолектам, а их „смыслы" зависят от тех „идентифицирующих дескрипций", которые связаны с данными именами.

Отметим, что согласно точке зрения, которой мы сейчас придерживаемся, нельзя сказать Некоторые не знают, что Цицерон — это Туллий, так как не существует отдельной пропозиции, обозначаемой ^го-предложением, которую бы коллектив нормальных носителей языка передавал с помощью предложения Цицерон — это Туллий. Некоторые люди, в частности, те, кто определяет и 'Цицерона' и 'Туллия' как 'автора „Ое РаЬ'", употребляют это предложение для выражения тривиального тождества. Другие употребляют его для выражения суждения о том, что человек, удовлетворяющий одной дескрипции (скажем, что он осудил Каталину), тот же самый, что и человек, удовлетворяющий другой дескрипции (например, что его речь против Кассия была написана на древнегреческом языке). Нет такого факта, „что Цицерон — это Туллий", который был бы известен лишь некоторым, но не всем членам языкового коллектива.

Если бы мне пришлось сказать Многие не знают, что Цицерон— это Туллий, то я бы употребил выражение Цицерон — это Туллий для обозначения подразумеваемой под этими словами пропозиции. Если, например, оно является тривиальным утверждением тождества, то я бы при этом ложно и не адекватно реальному положению вещей утверждал, что в обществе существует широко распространенное незнание некоторой самотождественности14. Я могу, конечно, сказать: Некоторые англичане используют имена 'Цицерон' и 'Туллий' для обычной референции к лицу (прославленному римлянину), хотя все-таки не согласны с утверждением 'Цицерон — это Туллий'.

14 Хотя я говорю здесь на языке пропозиций, вопрос этот совершенно не зависит от различий в теоретических установках. Опираясь, например, на анализ Дэвидсона, я бы, {примерно) утверждал, что многие люди не знают содержания следующего моего высказывания: Цицерон — это Туллий. В итоге это привело бы нас к той же проблеме.

9Пв

Можно, как и раньше, соединить этот аспект теории Фреге — Рассела с уступкой-допущением, что собственные имена являются твердыми десигнаторами и что, следовательно, используемая для установления референции некоторого имени дескрипция не синонимична этому имени. Но здесь мы сталкиваемся с большими трудностями. Интуитивно явно неприятное ощущение оставляет использование нами в речи таких имен собственных, как 'Цицерон', 'Венеция', 'Венера' (планета), с разными „смыслами", ведь тогда все мы, „строго говоря", разговариваем на разных языках. Имеется много хорошо известных и весомых возражений на какую-либо дескриптивную теорию имен, а также на теорию собственйых имен как пучков определенных дескрипций. И так ли уж явно очевидно, что невзаимозаменимость имен в контекстах мнения подразумевает некоторое различие между именами по смыслу? Существует, в конце концов, немалая литература по философии, в которой утверждается, что даже полностью синонимичные — если таковые вообще имеются — слова типа доктор и врач не взаимозаменимы salva veritate в контекстах мнения, по крайней мере в тех из них, где операторы мнения повторяются15.

Менее важная проблема, связанная с представлением доводов в пользу теории Фреге и Рассела, появится в следующем разделе статьи: если оба они правы, то в процессе анализа контекстов мнения выясняется, что тот аргумент, который кажется подтверждающим правоту их точки зрения, на самом деле сформулировать не так-то просто.

15    См. об этом статью Б. Мэйтса [10], перепечатанную в [11].

То, что имена с тождественным денотатом могут иметь разные „смыслы", и то, что носитель языка может принять простое предложение с одним из этих слов и отрицать аналогичное предложение с другим, хотя он неповинен ни в языковой, ни в понятийной неразберихе, ни в отклонении от логической непротиворечивости,— все эти факты составляют краеугольный камень, на котором держится „фрегевский" аргумент. В случае с двумя полными синонимами это не так.

Сам я считаю, что рассуждения Мэйтса представляют значительный интерес, но вопросы эти весьма путаные и тонкие и если аргумент его и работает, то приводит, по всей видимости, скорее к парадоксу или загадке, чем к какому-то определенному выводу.

16    См. [1, с. 291 (внизу) —293].

Однако наиболее очевидное возражение, показывающее, что остальным доводам нужно отвести подобающее им место и приписать надлежащий вес, таково: в действительности рассматриваемая нами теория не объясняет всех тех явлений, которые она пытается объяснить. Как мне уже доводилось писать в другом месте16, люди, „определяющие Цицерона" с помощью таких фраз, как 'человек, осудивший Катилину', 'автор „De Fato"' и т. д., встречаются сравнительно редко: распространенность таких фраз в философской литературе — это продукт чрезмерного увлечения некоторыми философами классическим учением. Нормальные люди, употребляющие в речи имя Цицерон, как очевидно обозначающее Цицерона, на вопрос Кто был Цицерон?, по всей вероятности, вряд ли придумают лучший ответ, чем следующий: Знаменитый римский оратор, и, видимо, то же самое они ответят (если смогут ответить вообще!) на вопрос о Туллии. (В действительности же, большинство людей, скорее всего, никогда не слышали имени 'Туллий'.) Аналогично, многие из тех, кто слышал о Фейн-мане и о Гелл-Манне, идентифицируют каждого из них, как 'выдающийся современный физик-теоретик'. Эти люди не приписы-

вают именам обычных „смыслов", тех, которые обеспечивали бы уникальную референцию имени (даже при том, что они употребляют имена с определенной референцией). Однако в той степени, в какой неопределенные дескрипции, приписанные имени или ассоциированные с ним, могут быть названы „смыслами", „смыслы", приданные Цицерону и Туллию или Фейнману и Гелл-Манну, одни и те же17. И все же такие носители языка могут, видимо, спросить: Цицерон и Туллий — это один и тот же римский оратор или два разных? или Фейнман и Гелл-Манн — это два разных физика или один?, не зная ответа ни на один из этих вопросов и рассматривая только „смыслы". Кто-то из них мог бы даже высказать ложное предположение или составить ложное мнение, считая, например, что Цицерон был лысым, а Туллий не был. Следовательно, посылка аргумента, который мы рассматриваем в защиту классической концепции Фреге — Рассела, — всегда, когда два кодесигнативных имени не взаимозаменимы при выражении мнения говорящим, причина этого кроется в различии дескрипций, которые лежат в основе „дефиниции" имени и которые носитель языка связывает с данными именами, — ложна. Ситуация, которую мы продемонстрировали на примере с именами Цицерон и Туллий, на самом деле абсолютно ординарная. Поэтому повсеместную невзаимозаменимость кодесигнативных имен в контекстах мнения нельзя объяснить различием по „смыслу" между этими именами.

17  Вспомним в этой связи также сноску 12.

18  Некоторые философы подчеркивают, что имена не являются словами языка
или что имена непереводимы с одного языка на другой. По-видимому, трудно от-
рицать, что слова
Deutschland, Allemagne и Germany — это немецкое, французское
и английское имена одной страны — Германии и что французское предложение,
содержащее слово
London 'Лондон*, переводится на английский язык предложе-
нием со словом
London 'Лондон*. Обучение этим фактам является составной ча-
стью обучения немецкому, французскому и английскому языкам.

Может показаться, что отдельные имена, в особенности названия стран, других известных мест и некоторых известных людей мыслятся как принадлежащие

9ПЯ

Поскольку крайняя точка зрения Фреге и Рассела фактически не объясняет очевидной невзаимозаменимости имен в контекстах мнения, то, по-видимому, нет больше других причин (имея в виду наши задачи) не придавать значения несметному числу prima îa-cie доводов против этой точки зрения. Имена известных городов, стран, людей и планет в нашем обиходном языке весьма употребительны и не являются просто терминами, омонимично используемыми в отдельных идиолектах носителей языка18. Очевидная невзаимозаменимость кодесигнативных имен в контекстах мнения остается загадкой, но уже не кажется очевидным, что она ровно столько же говорит в пользу теории Фреге, сколько противоречит точке зрения Милля. Ни разные „коллективные", ни разные „частные" смыслы, которыми владеет каждый отдельно взятый носитель языка, не могут объяснить всех тех явлений, которые они должны объяснить. По этой причине бесспорное существование такого рода явлений больше не составляет prima facie довода в пользу наличия у имен разных смыслов.

языку, составляющие его часть. Многие другие имена, однако, уже к языку не относятся, особенно если их референты малоизвестны (поэтому имена эти ограничены в своей применимости) или если одно и то же имя используется носителями всех языков. Насколько я могу судить, существует весьма незначительная семантическая разница (а может быть, ее нет и вовсе) между именами, которые осмысливаются как принадлежащие языку, и именами, языку не принадлежащими. Математические символы, вроде знака <, тоже, как правило, не составляют фрагмента естественного (английского или какого-нибудь другого) языка, хотя эти символы употребляются в сочетаниях с английскими словами в предложениях, образующих тексты математических трактатов, написанных на английском языке (французский математик может пользоваться той же символикой, ни слова не зная по-английски). С другой стороны, сочетание is less than 'меньше, чем* принадлежит английскому языку. Имеет это различие хоть какое-нибудь семантическое значение?

В настоящей работе я чаще всего буду говорить об именах так, как если бы они составляли часть языка — английского, французского и т. д. Но для тех утверждений, которые я буду о них делать, почти не существенно, считаются они принадлежащими языку или являются его дополнением. И нет необходимости говорить, что имя типа Londres „переводимо" (если бы такая терминология предполагала, что имена имеют „смыслы", я бы все равно счел ее нежелательной), коль скоро мы признаем, что предложение, содержащее это имя, адекватно переведено на английский язык с помощью слова 'London*.

19 Говоря, что имена референциально прозрачны в некотором контексте, я имею в виду, что они в нем взаимозаменимы.

14__ 9П0

Прежде чем закончить данный раздел, сделаю последнее замечание. Мне уже не раз приходилось ссылаться на свои прежние взгляды, изложенные в [1], и говорить, что, трактуя имена собственные как твердые десигнаторы и как референциально прозрачные19 в модальных контекстах, я целиком присоединяюсь к Миллю, тогда как считая, что имена собственные непрозрачны в контекстах мнения, я, по всей вероятности, приближаюсь к Фреге* При более пристальном рассмотрении становится, однако, весьма проблематичным, в какой степени явления референциальной прозрачности действительно говорят в пользу Фреге против Милля. Существуют важные теоретические основания, чтобы рассматривать принятый нами в [1] подход в духе Милля. В указанной работе я утверждал, что в действительности референция имен какой-либо известной исторической личности обычно устанавливается с помощью цепочки коммуникации, в которой референция имени переходит от одного звена к другому. Так вот, законность такой цепочки гораздо больше согласуется с концепцией Милля, чем с альтернативными теориями. Дело в том, что при таком подходе предполагается, что обучающийся принимает имя по цепочке от знающих это имя людей и далее решает использовать его с той же референцией, с какой используют его остальные члены общества. Поскольку обучающийся предполагает, что он будет употреблять данное имя с тем же референтом, с каким употребляют его другие, мы рассматриваем его как употребляющего в своей речи предложение Цицерон лысый для передачи той же идеи, что и все общество в целом, и отвлекаемся от расхождений в свойствах, которые разные обучающиеся приписывают имени Цицерон. Тот факт, что имя может быть передано по цепочке от одних знающих его людей к другим, прекрасно согласуется с нарисованной Миллем картиной референции. В соответствии с нею семантика содержащих данное имя предложений определяется только референцией имени, а не особыми, приписанными имени свойствами. Был поставлен вопрос, нельзя ли саму цепочку комму никации, определяющую в нашей теории референт имени, назвать „смыслом". Наверное, можно, если хочется20, однако в итоге не следует забывать, что законность такой цепочки означает просто, что она сохраняет референцию имени, как считал Милль, и что ее нужно рассматривать в качестве необходимого инструмента для правильного обучения языку21. (Эту цепочку можно сопоставить с терминами типа сердцевидный, когда необходимо не только обучение языку, но и надлежащее расширение языка.) Точно таким же образом учение о твердых десигнаторах в модальных контекстах, как уже говорилось выше, диссонирует (хотя и не обязательно противоречит ей) с теорией, предполагающей обращение к анти-миллевским рассуждениям для объяснения поведения имен в контекстах пропозициональной установки.

Следовательно, общее направление моих прежних взглядов наводит на мысль, что раз теория Милля вполне пригодна, ее нужно отстаивать.

 

П. ПРЕДВАРИТЕЛЬНЫЕ ЗАМЕЧАНИЯ: НЕКОТОРЫЕ ОБЩИЕ ПРИНЦИПЫ

20  Мы, однако, должны здесь под „смыслом" понимать „нечто, фиксирующее
референцию", а не „нечто, означивающее имя", иначе у нас возникнут трудности
с твердой десигнацией собственных имен. Если настоящим источником цепочки
для некоторого имени является данный объект, то мы используем данное имя
для обозначения этого объекта даже тогда, когда говорим о контрфактических
ситуациях, где некоторый другой объект дает начало рассматриваемой цепочке.

21     Согласно провозглашенной в \\] доктрине, собственные имена передаются
по цепочке от одного звена к другому, несмотря на то, что мнения о референте,
ассоциативно связанном с именем, могут измениться радикально. Происходящие
при этом изменения, однако, не являются языковыми в том смысле, в каком язы-

Где же мы сейчас находимся? По-видимому, мы попали в довольно затруднительное положение. С одной стороны, мы пришли к выводу, что невзаимозаменимость имен 'Цицерон9 и 'Туллий' salva

veritate в контекстах пропозициональной установки нельзя объяснить различием их по „смыслу". С другой стороны, не нужно забывать первоначальный аргумент против Милля: если референция — это все, что связано с наименованием, то тогда какое вообще может быть смысловое различие между именами 'Цицерон9 и 'Туллий'? А если никакой семантической разницы между ними нет, то не выражают ли предложения Цицерон был лысый и Туллий был лысый одну и ту же пропозицию? И как тогда может кто-то считать, что Цицерон был лысым и вместе с тем сомневаться или не считать, что Туллий тоже был лысым?

Давайте задумаемся. Почему мы полагаем, что кто-то может считать, что Цицерон был лысый, но не считать, что Туллий тоже был лысым? Или думать, несмотря на логическую несовместимость суждений, что Иельский университет очень хороший, а Старый Эли плохой? Хорошо, допустим, что нормальный носитель английского языка Джоунз искренне соглашается с тем, что предложение Цицерон был лысым истинно, но не может согласиться с истинностью предложения Туллий был лысым. И это несмотря на то, что Джоунз употребляет в речи имена 'Цицерон' и 'Туллий* обычным образом: имя 'Цицерон' в этом утверждении он употребляет для обозначения римлянина, а не, например, своей собаки или немецкого шпиона.

ковым считается изменение значения слова villain 'негодяй, злодей* от rustic 'грубый, неотесанный* до wicked 'злой <человек>\ Хотя референция имени не меняется, мнения об объекте часто подвергаются значительным изменениям, даже за вычетом тех, которые могут считаться языковыми.

22 Похожие ограничения предлагается ввести и для формулируемых ниже усиленного принципа раскрытия кавычек и принципа перевода. Омонимию исключать не надо, если всякий раз имплицитно подразумевается, что, когда встречается предложение, оно понимается однозначно. (Аналогично при формулировке принципа перевода предполагается, что переводчик подбирает заранее определенную интерпретацию предложения.) Что же касается индексов, то я не разраба-

14« ом

Сделаем явным предполагаемый здесь имплицитно принцип (или правило) раскрытия кавычек (disquotational principle), связывающий согласие (с некоторым утверждением) и мнение. Этот принцип можно сформулировать так (здесь должно быть заменено (внутри или вне кавычек) любым подходящим английским предложением): «Если обыкновенный носитель языка, поразмыслив, искренне соглашается с 'р', то он считает (believes that), что lp'». Предложение, замещающее 1р\ при этом не должно содержать индексальных или прономинальных языковых средств, а также омонимичных выражений, искажающих интуитивный смысл принципа (например, если носитель языка соглашается с предложением Вы изумительный человек, ему не нужно думать, что вы — читатель — изумительный человек)22.

Когда мы предполагаем, что имеем дело с обыкновенным носителем английского языка, то под этим подразумеваем, что он употребляет все слова в предложении стандартным образом, соединяет их по синтаксическим правилам языка и т. п., то есть, короче говоря, что он под данным предложением имеет в виду то же, что имел бы в виду рядовой англичанин, употребивший это предложение. Слова предложения могут включать в себя имена собственные, если последние входят в тексты, распространяемые в обществе, так что мы можем говорить о стандартном использовании этих имен. Например, если взять предложение Лондон — красивый город, то оно употреблено в соответствии с языковой «ормой, если под Лондоном говорящий имеет в виду имя города, -а под красивый — предикат, приписывающий объекту определенную степень красоты.

Слово „поразмыслив'1 в формулировке принципа раскрытия кавычек предупреждает ту ситуацию, при которой человек, небрежно обращающийся со значениями слов или склонный к сиюминутным концептуальным или языковым ошибкам, утверждает нечто, чего на самом деле в виду не имеет, или же, допуская языковую ошибку, соглашается с истинностью некоторого предложения.

Слово „искренне" включено в формулировку принципа для того, чтобы исключить случаи лжи, притворства, иронии и т. п. Боюсь, однако, что даже при всех сделанных оговорках какой-нибудь дотошный читатель — впрочем, таков уж путь развития философии — обнаружит пропущенное мною условие, без которого провозглашенный принцип легко может быть расшатан контрпримерами. Однако я сомневаюсь, чтобы изменение формулировки принципа раскрытия кавычек путем введения в текст такого рода оговорок могло повлиять хотя бы на один случай его применения в следующих рассуждениях. Если понять намерение, которое скрывается за этим принципом, то последний покажется самоочевидной истиной. (Аналогичный принцип можно сформулировать не только для согласия с истинностью некоторого предложения, но и для искренних заявлений или утверждений.)

тывал в деталях ограничений на их употребление, поскольку смысл этих ограничений вполне ясен.

Очевидно, что правило раскрытия кавычек применяется только к de dicto, но не к de re атрибутам мнения.

Существует также усиленная „бикондициональная" (biconditional) разновидность принципа раскрытия кавычек, где *р' везде, где оно встречается, должно быть заменено соответствующим .английским предложением: „Обыкновенный носитель английского языка, не будучи скрытным человеком, искренне готов согласиться с  'р\  обдумав  'р' заранее, если и только если он считает, что р"23. Бикондициональная разновидность сильнее простой за счет того, что в нее входит условие, в силу которого несогласие говорящего с 'р' означает, что он не думает, что *р\ тогда как его согласие с *р' означает, что он думает, что 'р\ Оговорка относительно скрытности нужна для объяснения того случая, когда говорящий может не захотеть поделиться своими мыслями по поводу *р' из-за своей скромности, желания сохранить мысли в тайне, из-за боязни, что его обидят или оскорбят, и т. д. (Альтернативная формулировка могла бы содержать признаки, указывающие на согласие говорящего с данным утверждением или на отсутствие у него сложившегося мнения (не обязательно несогласие) по поводу этого утверждения.) Как и раньше, не исключено, что последняя формулировка принципа предполагает введение в текст более жестких условий, смысл которых, впрочем, вполне ясен.

23  А что произойдет, если он согласится с данным предложением, но отверг-
нет синонимичное? Например, согласится с тем, что Джоунз — доктор, но не с
тем, что Джоунз
врач. В этом случае либо он не совсем обычно интерпретирует
одно из этих предложений, либо, «подумав», вероятнее всего сам себя поправит.
Поскольку говорящий ошибочно соглашается с предложением * Джоунз — доктор'
и отвергает 'Джоунз
врач', мы не можем прямо применить правило раскрытия
кавычек, чтобы определить, считает ли он или нет, что Джоунз — доктор, — ведь
его согласие не является „продуманным".

Аналогично, если человек утверждает, что Джоунз — доктор, но не врач, то он, видимо, поймет, что его утверждение противоречиво без какой бы то ни было дополнительной информации.

Нами были сформулированы оба принципа раскрытия кавычек таким образом, что до тех пор, пока у нас есть все основания подозревать, что произошло какое-то концептуальное или языковое недоразумение (как в вышеупомянутых случаях), мы не можем приписать говорящему наличие или отсутствие определенного мнения. Заметим, что если некто произносит предложение Цицерон был лысым, а Ту л-лий нет, то едва ли найдутся хоть малейшие основания подозревать говорящего в том, что тот совершает языковую или концептуальную ошибку.

24  Данный вопрос не следует смешивать с вопросом о том, думает ли гово-
рящий про объект, что тот одновременно обладает и не обладает некоторым свой-
ством. Наши рассуждения касаются не мнения
de re, а мнения de dicto (понятий-
ного).

В дальнейшем нам для наших целей, как правило, будет достаточно простого правила раскрытия кавычек, хотя один раз придется прибегнуть к его усиленной форме. Простую разновидность принципа раскрытия кавычек часто можно использовать в качестве теста, проверяющего отсутствие согласия (disbelief) говорящего с высказанным ранее утверждением, при условии, что говорящий обладает тем минимумом логики, который не позволяет ему, во всяком случае после некоторого размышления, иметь одновременно два противоречащих друг другу мнения 'р' и 'р'24- (При таком условии ничто не мешает ему иметь сразу два мнения, которые вместе приводят к противоречию.) В этом случае, если поль-

зоваться одним лишь простым (неусиленным) принципом раскрытия кавычек, согласие говорящего с отрицанием *р' указывает не только на то, что он не считает, что 'р\ но и на то, что он считает, что 'не р' (где на место переменной 'р' может быть подставлено любое подходящее английское предложение).

Пока что сформулированный нами принцип можно применить только к носителям английского языка. Согласно этому принципу мы, исходя из того, что, подумав, Питер искренне соглашается с предложениемGod exists" 'Бог существует', делаем вывод, что Питер считает, что бог существует. Однако мы, разумеется, обычно делаем различные выводы на английском языке и о мнениях людей, говорящих на других языках, Так, мы заключаем, что Пьер думает, что бог существует, из того, что он, подумав, искренне соглашается с французским предложением „Dieu existe" 'Бог существует'. Есть несколько способов моделировать подобного рода заключения, если в нашем распоряжении имеются традиционные переводы предложений французского языка на английский. Мы выбираем следующий путь. Ранее нами был описан принцип раскрытия кавычек для английского языка, для английских предложений; аналогичный принцип, изложенный на французском (немецком и пр.) языке, также, по предположению, справедлив и для французских (немецких и пр.) предложений. Наконец, мы предполагаем, что имеет место следующий принцип перевода: если предложение одного языка выражает истину в этом языке, то всякий его перевод на другой язык также выражает истину том, другом, языке). Обычная практика перевода нередко идет вразрез с изложенным принципом. Это происходит тогда, когда задачей переводчика является не сохранение первоначального смыслового содержания предложения, а получение такого эквивалента перевода, который служил бы в родном языке — в каком-то другом смысле — тем же целям, что и исходное предложение в чужом языке25. Но если мы хотим, чтобы перевод имел смысл, тождественный со смыслом предложения-оригинала, то тогда сохранение истинностного значения — это то минимальное условие, которое должно быть соблюдено при переводе.

25 Например, переводя на иностранный язык исторически значимое сообщение типа Патрик Генри сказал: „Дайте мне свободу или дайте мне умереть", человек может адекватно перевести часть предложения в кавычках, отнеся ее к словам Генри. Этим он из предполагаемой истины получает ложь, поскольку Генри произносил фразу по-английски. Впрочем, возможно, что адресат это знает, однако его больше интересует содержание высказывания Генри, чем произнесенные им в точности слова. Особенно часто такая поцедура перевода истины в ложь происходит при переводе беллетристики, где понятие истины нерелевантно. Некоторые оппоненты, выступающие против „переводного аргумента" Чёрча, позволили ввести себя в заблуждение, анализируя практику перевода.

914

Допустим теперь, что принцип раскрытия кавычек можно выразить на каждом языке. Тогда, исходя из согласия Пьера с утверждением 'Dieu existe', можно следующим образом продолжить рассуждения. Во-первых, на основании его высказывания и принципа раскрытия кавычек для французского языка, мы выводим (во французском), что Pierre croit que Dieu existe 'Пьер считает, что бог существует'. А отсюда уже, воспользовавшись принципом перевода, получаем вывод26 на английском: Пьер считает, что бог существует.

Таким же путем техника снятия кавычек может быть применена к любому языку. Но если даже я применяю ее только к английскому языку, все равно допустимо считать, что я предполагаю использование принципа перевода, так как я применяю ее к носителям языка, который отличается от моего собственного. Как указывал Куайн, если мы рассматриваем других людей как говорящих с нами на одном языке, то это означает, что в каком-то смысле мы молчаливо предполагаем существование омофонного перевода с их языка на наш собственный. Поэтому, когда я, отталкиваясь от искреннего согласия Питера с утверждением, что „Бог существует", или его подтверждением, делаю вывод, что он считает, что бог существует, то я, строго говоря, вынужден соединить принцип раскрытия кавычек (для идиолекта Питера) с принципом (омофонного) перевода (с идиолекта Питера на мой собственный). Между тем для большинства задач можно обойтись принципом раскрытия кавычек для одного языка, скажем, английского, предполагая, что он является общим языком всех людей — англичан. Только в тех случаях, когда релевантными оказываются индивидуальные различия в идиолектах, мы формулируем принцип более тщательно.

26 Для того, чтобы точно сформулировать вывод, нужно дополнительно прибегнуть к той разновидности принципа раскрытия кавычек, которая впервые была рассмотрена Тарским применительно к понятию истины: какое бы предложение ни подставлялось на место 9 (английское или французское), выводи предложение „У истинно" из '/?' и наоборот. (Подчеркнем, что английское предложение ,,'р' истинно" будет английским даже тогда, когда на место '/?' подставляется французское предложение.) Применение принципа раскрытия кавычек в формули-оовке Таоского в тексте полоазумевается.

Вернемся, однако, от этих абстрактных рассуждений к нашей основной теме. Поскольку рядовой носитель языка — ничем не выделяющийся среди других даже в своем употреблении имен 'Цицерон' и 'Туллий'—может после размышления искренне согласиться сразу с двумя предложениями „Цицерон был лысый" и „Туллий не был лысый", то это, в соответствии с принципом раскрытия кавычек, означает, что он думает, что Цицерон был лысым, но не думает, что Туллий был лысым. Представляется, что коль скоро он совсем не обязан иметь два противоречивых мнения (даже будучи блестящим логиком, он может не суметь вывести, что по

меньшей мере одно из его мнений должно быть ошибочным), а принцип подстановочности для кореферентных собственных имен в контекстах мнения заставляет предполагать наличие у него двух противоречивых мнении, то сам принцип подстановочности следует признать неправильным. В самом деле, по-видимому, проводимые здесь рассуждения сводят это! принцип к абсурду.

Любопытно обсудить соотношение приводимых нами аргументов против подстановочности с классической теорией Фреге и Рассела. Как мы уже видели, этими аргументами можно с первого взгляда воспользоваться для подтверждения правильности классической теории, и я полагаю, что именно под таким углом зрения и рассматривали их многие философы. В действительности же, последний аргумент прямо применить для поддержки точки зрения Фреге и Рассела нельзя. Допустим, например, что Джоунз делает утверждение „Цицерон был лысым, а Туллий не был". Если Фреге с Расселом правы, то из этого я не могу, опираясь на принцип раскрытия кавычек, вывести заключение:

(1)   Джоунз думает, что Цицерон был лысым, а Туллий не был,

поскольку вообще-то мы с Джоунзом, строго говоря, не можем считаться носителями одного и того же идиолекта, если не приписываем одинаковых „смыслов" всем именам. Точно так же я не могу соединить с нужным эффектом принцип раскрытия кавычек с принципом перевода, поскольку омофонный перевод предложения Джоунза в мое будет в общем случае неточным по аналогичной причине. На самом же деле я не вижу особых различий по смыслу в именах Цицерон и Туллий, а поэтому для меня, как, впрочем, возможно, и для вас тоже, эти имена являются взаимозаменимыми обозначениями одного человека. А так как в соответствии с теорией Фреге — Рассела утверждение (1) показывает, что для Джоунза какое-то различие по смыслу между этими именами имеется, то он (Джоунз), следовательно, должен — по Фреге и Расселу — употреблять одно из этих имен иначе, чем я, и омофонный перевод его предложения в мое будет неправильным и незаконным. Отсюда вытекает, что если Фреге и Рассел правы, то этот пример нельзя использовать для того, чтобы из него непосредственно мы могли вывести заключение, что имена собственные не являются взаимозаменимыми в контекстах мнения. И это при том, что данный пример и вытекающее из него отрицательное суждение о подстановочности имен часто считались доказательством справедливости концепции Фреге и Рассела!

Тем не менее даже по теории Фреге — Рассела Джоунз может, применив принцип раскрытия кавычек и выражая свое заключение на своем идиолекте, сказать

(2)    Я думаю, что  Цицерон  был  лысым, а Туллий не был.

Я не могу передать это мнение словами Джоунза, так как не говорю с ним на одном идиолекте. Конечно, я могу сделать вывод: „предложение (2) выражает истину в идиолекте Джоунза". Если я узнаю, какие два „смысла" Джоунз приписывает именам Цицерон и Туллий, то смогу также ввести в свой собственный идиолект два имени с этими смыслами (еще раньше овладев словами Цицерон и Туллий) и заключить:

(3) Джоунз думает, что X был лысым, а У не был.

Всего сказанного достаточно, чтобы можно было, следуя концепции Фреге — Рассела, сделать вывод о невзаимозаменимости кодесигнативных имен в контекстах мнения. Действительно, справедливость такого вывода легче всего продемонстрировать, оставаясь в рамках теории Фреге — Рассела, поскольку в контекстах мнения кодесигнативные дескрипции просто невзаимозаменимы, а для Фреге и Рассела имена по своей сути являются сокращенными дескрипциями и, следовательно, также невзаимозаменимы. Однако этот простой аргумент, очевидно, не связанный с относящимися к доктрине Фреге — Рассела посылками (и часто применяющийся для поддержки их теории), фактически не может быть принят, если Фреге с Расселом правы.

Если же считать, с легкой руки Фреге — Рассела, что широкоизвестные имена весьма употребительны в нашем языке, то с этим аргументом больше нет никаких проблем (в том случае, если применить к (2) принцип раскрытия кавычек). Так, представляется, что, осудив Джоунза за противоречивые мнения (явно несправедливый приговор), мы должны признать, что в контекстах мнения принцип подстановочности имен не имеет силы. Если бы мы применили усиленный принцип раскрытия кавычек, то должны были бы, опираясь на предположение об отсутствии у Джоунза намерения согласиться с утверждением Туллий был лысым, признать, что тот не считает (у него отсутствует мнение), что Туллий был лысым. Теперь несостоятельность принципа подстановочности становится еще более заметной, так как, будучи применимым к выводу Джоунз думает, что Цицерон был лысым, но не думает, что Туллий был лысым, он сразу же приводит к прямому противоречию. Это противоречие будет уже содержаться не во мнениях Джоунза, а в наших собственных.

Данное рассуждение, как мне представляется, было широко принято в качестве доказательства того факта, что кодесигнативные собственные имена в контекстах мнения невзаимозаменимы. Обычно оно подразумевается молча, так что можно было бы считать, что я представил очевидный вывод как нечто сложное. Мне бы хотелось, однако, поставить под сомнение корректность приведенного аргумента, и я сделаю это, не оспаривая в нем ни одно-

го конкретного шага. Вместо него я предложу — и это будет составлять основную часть настоящей работы — доказательство существования парадокса с именами в контекстах мнения, не апеллируя ни к какому принципу подстановочности. Доказательство будет опираться на другие принципы — раскрытия кавычек и перевода,— принципы настолько самоочевидные, что их использование в рассуждениях, как правило, явно не оговаривается.

Предлагаемое доказательство в общем случае предполагает обращение к более чем одному языку, а это, в свою очередь, требует использования принципа перевода и традиционного руководства по переводу. Мы, однако, приведем пример, из которого будет видно, что определенная разновидность парадокса может возникнуть и внутри одного языка, например английского. Поэтому единственный принцип, к которому приходится прибегнуть, — это принцип раскрытия кавычек (или, быть может, принцип раскрытия кавычек плюс омофонный перевод). В этих случаях будет интуитивно абсолютно ясно, что ситуация с субъектом „по существу такая же", как и ситуация с Джоунзом в отношении имен Цицерон и Туллий. Больше того, парадоксальные выводы относительно субъекта можно будет вполне сопоставить с выводами, сделанными о Джоунзе на основании принципа подстановочности, а сами рассуждения окажутся аналогичными тем, которые мы вели, рассматривая в качестве субъекта Джоунза. Единственное отличие состоит в том, что в ходе дальнейших рассуждений мы не будем прибегать ни к какому принципу подстановочности...

 

iii. ЗАГАДКА

Наконец-то (!) мы подошли к загадке. Предположим, что Пьер — рядовой носитель французского языка, живет во Франции и не говорит ни на каком другом языке, кроме французского. Он, конечно, слышал о далеком городе Лондоне (который, естественно, называет „Londres"), хотя сам никогда не покидал пределы Франции. Судя по тому, что ему довелось услышать о Лондоне, он склонен думать, что Лондон — красивый город. Поэтому он произносит (разумеется, по-французски) фразу „Londres est jolie".

Отталкиваясь от этого искреннего высказывания Пьера, мы делаем вывод, что

(4) Пьер считает, что Лондон — красивый город.

Я предполагаю, что Пьер отвечает всем требованиям, накладываемым на рядового носителя французского языка, и, в частности, удовлетворяет критерию, в соответствии с которым мы обычно считаем, что француз (правильно) употребляет слова „est jolie" с целью приписать объекту соответствующее качество и что он — в полном соответствии с существующей традицией. — употребляет слово 'Londres' в качестве имени для Лондона.

Позднее Пьер, пройдя через разные — счастливые и несчастливые— перипетии, переезжает в Англию, а именно в сам Лондон, хотя и в его малопривлекательную часть, где живут абсолютно необразованные люди. Пьер, как и большинство его соседей, крайне редко выезжает за пределы этой части города. Никто из его соседей французского языка не знает, так что Пьеру приходится изучать английский „прямым методом", не пользуясь какими бы то ни было переводами с английского на французский. Постоянно вращаясь среди англичан и разговаривая с ними, он в конце концов начинает овладевать английским. В частности, он, как и каждый из тех, кто проживает в этом квартале, называет город Лондон „London".

Предположим на некоторое время — правда, чуть ниже мы увидим, что это допущение не столь существенно, — что местное население до такой степени необразованно, что знает только малую часть тех фактов, которые Пьер слышал о Лондоне, еще будучи во Франции, Пьер узнает от этих людей то, что им известно о Лондоне, однако эти сведения лишь незначительно отличаются от тех, которые были известны ему раньше. Теперь, овладев английским, он, конечно, понимает, что город, в котором живет, следует называть „London". Как я уже говорил, живет Пьер в на редкость непривлекательном районе, и поэтому большинство из того, что ему приходится видеть и слышать, не оказывает на него никакого впечатления.

По этой же причине Пьер склонен согласиться с английским предложением:

(5)    London is not pretty 'Лондон некрасивый'.

У него нет ни малейшего желания соглашаться с тем, что

(6)    London is pretty. 'Лондон красивый'.

Пьер, разумеется, пока что отказывается признать, что был не прав, согласившись ранее с французским предложениемLon-dres est jolie". Просто он считает само собой разумеющимся, что этот безобразный город, где он сейчас надолго застрял, отличается от того очаровательного города, о котором ему довелось слышать во Франции. Но Пьер вовсе не намерен менять свое мнение о городе, который по-прежнему зовет „Londres". Вот тут-то и возникает загадка. Если рассматривать отдельно прошлый опыт Пьера как носителя французского языка, то все его языковое поведение подкрепляет сделанный выше вывод (4) — вывод о том, что он считает Лондон красивым, то есть вывод, который мы точно на том же основании могли бы сделать о многих его соотечественниках. С другой стороны, после того как Пьер какое-то

время пожил в Лондоне, он перестал выделяться среди соседей (если оставить в стороне его французский опыт и французское прошлое) как своим знанием английского языка, так и степенью владения необходимыми сведениями, касающимися местной географии. Его словарный запас английских слов стал мало отличаться от словарного запаса его соседей — англичан. Как и онит он редко отваживается покидать мрачный квартал города, где все они живут. Как и они, он знает, что город этот называетсяLon-don" и т.д. О соседях Пьера, естественно, говорят, что они используют словоLondon" для обозначения Лондона и что они говорят на английском языке. Поскольку как носитель английского языка Пьер ничем от них не отличается, мы должны были бы то же самое сказать и о нем. Но тогда, исходя из того, что Пьер искренне признал (5), мы должны заключить, что

(7) Пьер считает, что Лондон — некрасивый город.

Каким образом может быть описана эта ситуация? Нельзя, по-видимому, отрицать, что когда-то Пьер считал Лондон красивым — по крайней мере до того, как выучил английский. Ведь тогда он совсем не отличался от своих многочисленных соотечественников, и у нас были точно такие же основания говорить о нем, как и о любом из его соотечественников, что он считает Лондон красивым городом: если некий француз, не знавший ни слова по-английски и никогда не бывавший в Лондоне, думал, что Лондон красивый, то этим французом был Пьер. Столь же неправдоподобным выглядит заключение — из-за позже возникшей ситуации, когда Пьер выучит английский, — что он в прошлом никогда не считал Лондон красивым. Допуская такие ex post facto выводы, мы ставим под сомнение возможность приписывать определенное мнение всем французам-монолингвам. Мы вынуждены были бы говорить о Мари, владеющей одним только французским языком и твердо и искренне утверждающей „Londres est jolie", что она может считать или не считать Лондон красивым в зависимости от каких-то будущих событий своей жизни (если позже она выучит английский и т. д., и т. п.). Нет, Пьер, как и Мари, считал Лондон красивым, когда знал только один язык.

Должны ли мы сказать, что теперь, когда Пьер живет в Лондоне и владеет английским языком, он больше не считает, что Лондон красивый? Допустим, что это так. Очевидно, что Пьер уже однажды считал, что Лондон красивый. Поэтому нам пришлось бы говорить, что Пьер изменил свое мнение, отбросил прежнее мнение. Но действительно ли он изменил свое мнение? Его ведь отличает постоянство привычек и действий. Он все время переводит решительно каждое сделанное им когда-либо на французском языке утверждение на английский. Он заявляет, что никогда ни в чем не менял своих планов, не отказывался от своих мнений и убеждений. Можем ли мы утверждать, что здесь Пьер ошибается? Если бы мы не знали историю его жизни в Лондоне и высказываний, сделанных им на английском языке, то, исходя из его знания французского, мы вынуждены были бы заключить, что Пьер все еще считает Лондон красивым. И, как нам представляется, это заключение было бы абсолютно корректным. Пьер не менял никаких взглядов или намерений и не отказался от мнений, которые имел, живя во Франции.

Аналогичные трудности ожидают всякого, кто попытается опровергнуть наличие у Пьера нового мнения. Если пренебречь era французским прошлым, Пьер точно такой же, как и его новые приятели в Лондоне. О всяком другом человеке, выросшем в Лондоне и имеющем такие же знания и мнения, какие Пьер выражает на английском языке, мы бы, очевидно, вынесли суждение,, что тот думает, что Лондон — некрасивый город. Можно ли утверждать, что Пьер по причине своего французского происхождения не считает, что (5)? Допустим, что в результате воздействий1 на него электрошоком он начисто забыл французский язык, все,, чему обучался во Франции, и свое французское прошлое. Тогда он стал бы в точности таким, как его соседи в Лондоне. У него были бы те же знания, мнения и языковые способности. В этом случае мы, вероятно, вынуждены были бы сказать, что Пьер считает Лондон безобразным городом, раз мы говорим, что так считают его соседи по кварталу. Но, безусловно, никакой шок, уничтоживший часть воспоминаний и знаний Пьера, не может заставить его думать иначе. Если Пьер после шока считает, что (5), то он думал так и раньше, несмотря на свой французский язык и французское происхождение.

Если бы мы отрицали наличие у Пьера (в его статусе билингва) как мнения, что Лондон красивый, так одновременно с этим и мнения, что Лондон некрасивый, нам пришлось бы столкнуться со всеми трудностями обоих предыдущих случаев. Мы по-прежнему должны были бы полагать, что когда-то Пьер считал Лондон* красивым городом; но теперь он так не считает, хотя сам искренне отрицает, что перестал так считать. Нас также должно была бы беспокоить следующее: сможет ли Пьер приобрести мнение,, что Лондон — некрасивый город, если он полностью забыл свое французское прошлое. В общем, это описание не может нас полностью удовлетворить.

Таким образом, представляется, что нам следует принять ва внимание и французские высказывания Пьера и их английские эквиваленты. Поэтому приходится признать, что Пьер обладает противоречащими друг другу мнениями, то есть что он считает Лондон одновременно красивым и некрасивым. Однако рассмотрение

этой альтернативы также приводит к непреодолимым препятствиям. Мы можем предположить, что несмотря на неприятную ситуацию, в которой Пьер оказался, он является выдающимся философом и логиком. Он никогда не пропускает мимо себя противоречий. И безусловно верно, что всякий человек, будь то великий логик или нет, в принципе всегда замечает противоречия и исправляет противоречивые мнения, если ими обладает. Именно по этой причине мы рассматриваем противоречащих самим себе людей как объекты, достойные большего осуждения, по сравнению с теми, которые просто имеют ложные мнения. Очевидно, однако, что раз Пьер не знает, что города, которые он называет „London" и „Londres"—это один и тот же город, он не может с помощью одной только логики увидеть, что по меньшей мере одно из его мнений должно быть ложным. И не хватает ему вовсе не логической изобретательности, а информации. Его нельзя обвинить в противоречии; поступить так было бы неправильным.

Картина еще более прояснится, если мы изменим исходную ситуацию. Предположим, что Пьер, находясь во Франции, вместо того, чтобы утверждать „Londres est jolie", делает более осторожное утверждение: „Si New York est jolie, Londres est jolie aussi" 'Если Нью-Йорк красивый, то Лондон тоже красивый', то <есть он считает, что если Нью-Йорк — красивый город, то и Лондон также красивый. Позднее Пьер переезжает в Лондон, овладевает, как и раньше, английским языком и произносит по-английски следующую фразу: „London is not pretty" 'Лондон — некрасивый город'. Так что теперь он считает Лондон некрасивым городом. Исходя из двух посылок, каждая из которых входит в состав его мнений: (а) Если Нью-Йорк красивый, то Лондон тоже красивый и (б) Лондон некрасивый, — Пьер должен по правилу modus tol-iens заключить, что Нью-Йорк — некрасивый город. Но сколь далеко бы ни простиралась логическая проницательность Пьера, он на самом деле не может вывести такого заключения, потому что считает, что слова „Londres" и „London" могут обозначать два разных города. Если бы Пьер такое заключение сделал, то его можно было бы обвинить в том, что заключение это ошибочное.

Интуитивно Пьер вполне мог подозревать, что Нью-Йорк — красивый город, и именно это предположение могло бы натолкнуть его на мысль, что слова „Londres" и „London" называют, видимо, разные города. Тем не менее, если придерживаться обычной практики передачи мнений людей, говорящих на французском и английском языках, то нужно предположить, что в распоряжении Пьера (среди его мнений) имеются обе посылки правила то-dus tollens, позволяющие заключить, что Нью-Йорк — некрасивый город.

И снова нам хочется особо подчеркнуть, что у Пьера нет мнения. Он, как я уже говорил, не намерен соглашаться с утверждением (6). Давайте остановим свое внимание именно на этом обстоятельстве, игнорируя его намерение согласиться с утверждением (5). В действительности, если мы того захотим, мы можем еще раз изменить ситуацию. Предположим, что соседи Пьера считают, что поскольку они так редко выезжают куда-либо из своего» ужасного района, у них нет никакого права судить о красоте всего» города, и кроме того, предположим, что Пьер разделяет их мнение. Тогда, раз он не реагирует положительно на утверждение Лондон — красивый город, то судя по его поведению как носителя английского языка, можно думать, что у него отсутствует мнение-о красоте Лондона, причем неважно, считает он, что Лондон — красивый город (как в исходной ситуации), или настойчиво утверждает, что у него нет твердого мнения на сей счет (как в измененной ситуации).

Теперь, воспользовавшись усиленным принципом раскрытия кавычек, легко обнаружить противоречие не только в суждениях Пьера, но и в наших собственных. А именно, опираясь на поведение Пьера как носителя английского языка, мы делаем вывод, что-он не считает Лондон красивым (другими словами, неверно, что* он считает, что Лондон красивый). Однако, если исходить из поведения Пьера как носителя французского языка, то следует заключить, что на самом деле он считает, что Лондон — красивый: город. Это и есть противоречие27.

27 Здесь, как и в случае с человеком, который соглашается с утверждением Джоунз — доктор, но не с утверждением Джоунз врач, нельзя отказаться от применения принципа раскрытия кавычек на том основании, что человек может недостаточно свободно владеть языком или часто совершает языковые или смысловые ошибки. Поскольку Пьер не знает, что имена 'Londres* и 'London* кодесиг-нативны, то, когда он утверждает Londres est jolie, но отрицает London is pretty 'Лондон — красивый город', совсем не обязательно думать, что ему не хватает необходимого знания языка или что он склонен совершать языковые или понятийные ошибки.

Итак, мы рассмотрели четыре возможных способа, характеризующие поведение Пьера на тот момент, когда он находится в-Лондоне: (а) когда Пьер в Лондоне, мы больше не принимаем во внимание его французское высказывание „Londres est jolie", то-есть больше не приписываем ему соответствующее мнение; (б) мы не принимаем во внимание его английское высказывание (или не принимаем во внимание отсутствие высказывания); (в) не принимаем во внимание оба высказывания и, наконец, (г) принимаем, во внимание оба высказывания. Видимо, каждый из этих способов вынуждает нас произнести явную ложь или какие-то противоречивые суждения. Между тем представленные способы, по всей вероятности, логически исчерпывают все мыслимые возможности. Таким образом, мы сталкиваемся с парадоксом, загадкой.

У меня нет ясного представления о том, как ее разрешить. Стоит, однако, предостеречь читателя от иллюзии, которая может стать первопричиной дальнейшей путаницы. То обнаруживаемое обстоятельство, что некоторый другой язык, обходящий вопрос, считает ли Пьер Лондон красивым, может оказаться достаточным для описания всех релевантных фактов, само по себе еще не является решением проблемы. Я отчетливо понимаю, что возможны прямые и исчерпывающие описания этой ситуации, и в этом смысле парадокса никакого нет. Пьер расположен искренне согласиться с тем, что ^Londres est jolie", но не с тем, чтоLondon is pretty". Французским и английским языками он владеет неплохо, однако, связывая с именами ^Londres" и „London" свойства, достаточные для определения знаменитого города, он не понимает, что они указывают на один и тот же город. (А его употребление имен ^Londres" и „London" исторически (каузально) связано с одним и тем же городом, однако Пьер этого не осознает.) Мы можем даже грубо представить себе мнения Пьера: Пьер считает, что город, который он называет ^Londres", красивый, а город, который он называет „London", нет. Возможны, очевидно, и другие описания, причем некоторые из них в определенном смысле могут быть отнесены к полным описаниям данной ситуации.

Несмотря на это, ни одно из таких описаний не отвечает на первоначально поставленный вопрос: считает Пьер или не считает Лондон красивым городом? Мне не известно ни одного ответа на этот вопрос, который можно было бы счесть удовлетворительным. Приводить же в качестве возражения тот аргумент, что на каком-то другом языке можно описать „все релевантные факты", совсем не означает дать ответ на поставленный вопрос.

Повторяю, мы столкнулись с загадкой: считает Пьер или не считает Лондон красивым? Очевидно, что традиционный критерий приписывания субъекту мнений, будучи примененным в этом случае, приводит к парадоксам и противоречиям. Один такой набор правил, достаточных, чтобы приписать мнения в обычных ситуациях, но ведущих к парадоксу в случаях типа рассматриваемого, был изложен нами в разделе 2; возможны и другие формулировки правил. Как это бывает в ситуациях с логическими парадоксами, настоящая загадка представляет собой проблему для обычно принимаемых постулатов, и потому естественным и понятным, с интуитивной точки зрения, выглядит желание сформулировать такие принципы, которые были бы вполне приемлемы и не приводили к парадоксам, а также подкрепляли бы все те выводы, какие мы обыкновенно делаем в подобных ситуациях. Такое желание, однако, нельзя реализовать, просто описав ситуацию с Пьером и обойдя вопрос, считает ли он Лондон красивым.

Один из аспектов рассматриваемой проблемы может навести на ложную мысль о возможности использовать здесь идею Фреге— Рассела о том, что каждый говорящий связывает с каждым именем свои дескрипции или свойства. Например, так, как это сделал я, описав ситуацию, в которой Пьер узнал один набор фактов о городе, называемом „Londres", когда был во Франции, а другой набор фактов о городе, называемом „London44, когда попал в Англию. Может поэтому показаться, «что в действительности происходит» вот что: Пьер считает, что город, удовлетворяющий одному множеству свойств, является красивым, а город, удовлетворяющий другому множеству свойств, является некрасивым.

Как мы только что отметили, фраза «в действительности происходит вот что», служит опасным сигналом при обсуждении парадокса. Допустим на минуту, что сформулированные нами условия позволяют определить, «что происходит на самом деле». Они, однако, совсем не решают проблемы, с которой мы начали, то есть проблемы поведения имен в контекстах мнения: считает Пьер или нет, что Лондон (не город, отвечающий таким-то и таким-то дескрипциям, а Лондон) красивый? На этот вопрос ответ мы еще не получили.

Тем не менее эти рассуждения, как нам кажется, показывают, что дескрипции или приписанные объекту свойства играют весьма существенную роль в окончательном решении проблемы. Дело в том, что на данной стадии загадка, как нам представляется, возникает из-за того, что Пьер изначально связал с именами „London" и „Londres" разные идентифицирующие свойства. В этом предположении есть свой резон, несмотря на хорошо известные аргументы против идентифицирующих дескрипций как „определяющих" или даже каким-то способом „фиксирующих реферей-цию" различных имен. На самом деле, как я уже подробно об этом говорил, разные признаки, приписываемые именам, здесь вводят в заблуждение, ибо загадка может появиться и тогда, когда Пьер связывает с обоими именами в точности одни и те же идентифицирующие свойства. Во-первых, это доказывают приводимые выше соображения об именах Цицерон и Туллий. Например, Пьер, живя во Франции, вполне мог бы выучить слово Platon 'Платон' и узнать, что оно обозначает выдающегося греческого философа, а позднее, в Англии, выучить слово Plato 'Платон' и узнать, что оно обозначает того же самого человека. В такой ситуации может возникнуть та же загадка. Пьер, находясь во Франции и владея одним только французским языком, мог бы считать, что Платон был лысым (он бы сказал: „Piaton était chauve" 'Платон был лысым'), а позже высказать на английском предложение „Piaton was not bald" 'Платон не был лысым', показывая, таким образом, что считает или подозревает, что Платон не был лысым. Ему нужно лишь предположить, что, несмотря на сходство двух

in_ ига Qot;

имен, человек по имениPlaton" и человек по имениPIato"— это два разных выдающихся греческих философа. В принципе то же самое могло бы случиться и с именами ,,London" иLondres".

Конечно, большинству из нас известна хоть одна определенная дескрипция Лондона, например: „самый большой город в Англии". Может ли и в таком случае возникнуть загадка, о которой идет речь? Примечательно, что и здесь она может возникнуть, даже если Пьер связывает с именами ,,Londres" и „London" одни и те же уникальные идентифицирующие свойства. Каким же образом это может произойти? Хорошо, предположим, что Пьер считает, что Лондон — это самый большой город (и столица) в Англии, что в Лондоне находится Бэкингемский дворец, резиденция королевы Англии, и пусть он (правильно) считает, что все эти свойства вместе обеспечивают уникальную референцию к городу. (Самое лучшее тут предполагать, что Пьер никогда не видел Лондона или вообще Англии, так что он использует для идентификации города только эти свойства. Тем не менее, английский язык он выучил „прямым методом".) После того, как Пьер выучил английский, он приходит к выводу о необходимости связать эти создающие уникальную референцию свойства с именем „London" и выражает соответствующие мнения о Лондоне на английском языке. Раньше, когда он не говорил ни на каком другом языке, кроме французского, он тем не менее связывал с именем „Lon-dres" точно такие же уникально идентифицирующие свойства. Пьер считал, что город „Londres", как он его тогда называл, мог бы быть однозначно идентифицирован как столица Англии, как город, где находится Бэкингемский дворец, как город, где живет королева Англии, и т. д. Как и большинство французов, говорящих только по-французски, Пьер выражал все свои мнения на французском языке. Так, он воспользовался именем „Angleterre" для обозначения Англии, именем „Le Palais de Buckingham" (произнося это имя как „Bookeengam,,!) — с для обозначения Бэкин-гемского дворца и „La Reine d'Angleterre" — для обозначения королевы Англии. Но если о каком-нибудь не знающем английского языка французе можно сказать, что он связывает с именем „Lon-dres" такие свойства, как „быть столицей Англии" и пр., то это о Пьере в тот период, когда тот был монолингвом.

Когда же Пьер овладел еще и английским языком, стал билингвом, должен ли был он тогда прийти к выводу, что имена „Londres" и „London" обозначают один и тот же город при условии, что он определил, что значит каждое имя, приписав ему одни и те же уникально идентифицирующие свойства?

Как это ни удивительно, ответ на этот вопрос — нет! Предположим, Пьер утверждал: „Londres est jolie". Если бы у него была хоть какая-то  причина — даже простое  интуитивное ощущение

или, быть может, фотография, на которой изображен отвратительный район, являющийся, как сказали (по-английски) Пьеру, частью Лондона, — чтобы утверждать „London is not pretty" Лондон — некрасивый', то ему не нужно было бы противоречить самому себе. Ему надо было лишь сделать вывод, что имена „Eng-land" (англ. 'Англия') и „Angleterre" (франц.'Англия') называют две разные страны, что „Buckingham Palace" 'Бэкингемский дворец' и Le Palais de Buckingham 'Бэкингемский дворец' (вспомним произношение этих слов!)—это имена двух разных дворцов и т. д. Тогда Пьер смог бы отстаивать истинность обоих мнений, не впадая в противоречие, и трактовать эти свойства как обеспечивающие однозначную референцию.

Дело обстоит таким образом, что загадка возникает вновь, так сказать, на уровне „уникально идентифицирующих свойств", которые рассматривались учеными, занимавшимися дескрипциями, как „определяющие" имена собственные (и a fortiori фиксирующие их референцию). А тогда наиболее разумным будет предположить, что если два имени А и В и множество свойств S таковы, что некоторый носитель языка считает, что референты этих имен однозначно определяются всеми свойствами из S, то тем самым он принимает на себя обязательство считать, что имена А и В имеют один референт. На самом деле, тождество референтов у А и В является тривиальным логическим следствием его мнений.

Из этого исследователи дескрипций делали вывод, что имена, когда они „определяются" одинаковыми уникально идентифицирующими свойствами, можно считать синонимичными и потому взаимозаменимыми salva veritate даже в контекстах мнения.

Мы уже видели, что определенную трудность представляет тот факт, что множество свойств S в действительности не обязательно должно быть множеством уникально идентифицирующих свойств. Однако в обсуждаемой нами парадоксальной ситуации есть еще одна необычная трудность, даже если считать, что допущение исследователей дескрипций (о том, что носитель языка считает S множеством уникально идентифицирующих свойств) справедливо. Как мы только что видели, Пьер не в состоянии сделать обычные логические выводы из объединенного множества утверждений, которые можно было бы назвать его мнениями,, если мы будем отдельно рассматривать его как Носителя английского и как носителя французского языков. Пьер не может вывести противоречий из своих двух мнений, то есть из мнений, что Лондон красивый и некрасивый одновременно. Точно так же в модифицированной нами ситуации он не в состоянии сделать естественный вывод из своих мнений с использованием правила modus tollens, что если Нью-Йорк красивый, то Лондон красивый и некрасивый одновременно. Аналогично и здесь, если мы будем обращать вни-

1К* 99Т

мание только на поведение Пьера как носителя французского языка (а по крайней мере в тот период, когда он владел только одним языком, он ничем не отличался от любого другого француза), то окажется, что Пьер удовлетворяет всем обычно принятым критериям, чтобы считать, что у имениLondres" есть референт, который однозначно определяется по свойствам „быть самым большим городом в Англии", „быть городом, где находится Бэкингем-ский дворец", и под. (Если уж Пьер не придерживался этих мнений, то навряд ли хоть один француз их придерживался.) Точно так же, основываясь на своих мнениях, выраженных уже на английском языке и возникших позднее, Пьер считает, что уникальный референт английского имениLondon" определяется по тем же самым свойствам. Пьер, однако, не может объединить оба своих мнения в одно множество, из которого он смог бы вывести обычное заключение, что имена ^Londres" и „Londonu должны иметь один и тот же референт. (Сложность здесь не с „London" и „Londres"y а с именами „England" и ^Angleterre" и другими.) В самом деле, если бы ему удалось получить нечто, напоминающее нормальный вывод в этом и подобных случаях, он совершил бы, фактически, логическую ошибку.

Конечно, специалист по теории дескрипций может надеяться избавиться от обсуждаемой проблемы, определяя имена Angleterre", „England" и др. с помощью подходящих дескрипций. Поскольку в принципе проблема эта многоуровневая, исследователь может думать, что в процессе ее анализа на разных уровнях ему удастся дойти до такого „предельного уровня", когда определяющие имя свойства становятся „чистыми", не содержащими собственных имен (а также термов естественных классов (natural king terms), релятивных термов; см. об этом ниже).

28 Наиболее вероятным было бы указанное „элиминирование" имен, если бы я согласился, следуя эпистемологии Рассела, считать, что наш язык, будучи записанным в несокращенной нотации, полностью представлен во фрагментах, с которыми я „знаком" в смысле Рассела. В этом случае можно утверждать, что ни один человек не говорит на языке, понятном другому человеку; в самом деле, никто не говорит на одном и том же языке дважды. Немного найдется сегодня людей, которые согласились бы с этим утверждением.

Особо следует остановиться здесь на основном аргументе. Умеренные последователи Фреге пытаются соединить его грубый подход с точкой зрения на имена как на часть нашего общего языка, считая традиционную практику межъязыко-

Мне не известно ни одного хоть сколько-нибудь убедительного аргумента в пользу гипотезы, согласно которой можно будет достичь предельного уровня более или менее правдоподобным путем, и что свойства при этом будут продолжать оставаться однозначно идентифицирующими объект, то есть путем, при котором в составе дескрипций элиминируются все имена и сходные с ними языковые средства28. Оставим в покое дальнейшие размышления на эту тему. Тем не менее остается тот факт, что если судить по обычно принятым критериям, то Пьер обучился именамLondres" иLondon" с помощью одного и того же множества идентифицирующих свойств, но загадка даже в этом случае не исчезает.

вого перевода и интерпретации вполне корректной. Проблемы, о которых идет речь в данной статье, говорят о том, что разработать необходимое понятие смысла, которое принималось бы всеми членами общества и которое позволило бы, успешно осуществить намеченную программу, крайне сложно. Ученые, придерживающиеся крайних взглядов Фреге (в том числе сам Фреге и Рассел), полагают, что, вообще говоря, имена принадлежат идиолектам. Следовательно, ими отрицается существование общего правила, в соответствии с которым имяLo/г-dres" на английский переводится словом 'London', и даже возможность перевода одного употребления имени London в другое. Между тем, раз они вслед за Фреге трактуют смыслы как „объективные сущности", то они обязаны признать, что в принципе правомерно говорить о двух носителях разных идиолектов, каждый из которых в своем идиолекте использует оба имени с одним и тем же смыслом, и что должны существовать (необходимые и) достаточные условия того, когда это имеет место. Если условия тождественности смыслов имен выполнены, то перевод одного имени в другое закончен, в противном случае — не закончен. Эти рассуждения (а также их распространение на термы естественных классов и релятивные термы; см. дальше в тексте) показывают, однако, что понятие тождества смыслов тогда, когда оно эксплицировано в терминах одинаковых идентифицирующих свойств и когда сами свойства выражены на языках двух соотносимых друг с другом идиолектов, приводит к такого же рода проблемам интерпретации, к каким приводят сами имена. Если последователь Фреге неспособен предложить метод для установления тождества смыслов, свободного от всех таких проблем, то у него в распоряжении нет ни достаточных условий для определения тождества смыслов, ни условий, при которых перевод одного имени в другое был бы признан адекватным. Следовательно, он, в противоположность намерениям самого Фреге, вынужден утверждать, что на практике не только мало кто употребляет одинаковые по смыслу собственные имена, но и что в принципе бессмысленно сопоставлять смыслы друг с другом. Точка зрения, согласно которой применяемые для определения смыслов идентифицирующие свойства всегда должны быть выразимы в расселовском языке, „логически собственных имен", является, видимо, верной и открывает один из путей к решению проблемы, однако за ней стоят сомнительные философия языка и эпистемология.

29 Если кто-нибудь из читателей сочтет неудачным использование термина „перевод" по отношению к именам, то позвольте напомнить, что единственное, что я здесь имею в виду, — это то, что французские предложения со словом ^Londres" единообразно переводятся на английский предложениями со словом f,London".

Так все-таки есть ли хоть какой-нибудь способ избавиться от нее? Кроме принципов раскрытия кавычек и перевода, мы опирались в своих рассуждениях только на обычную практику перевода с французского языка на английский. Поскольку принципы раскрытия кавычек и перевода кажутся самоочевидными, легко соблазниться считать источником наших неудач перевод французского предложения „Londres est jolie" английским предложением 'London is pretty', а в пределе и перевод имени Londres" словом 'London'29. Может быть, уместно позволить себе предположить, что, строго говоря, ^Londres" нельзя переводить как 'Lon-

don'? Очевидно, что это лишь уловка отчаяния: ведь перед нами стандартный перевод одного имени в другое, перевод, которому обучаются наравне с другими общепринятыми переводами французских слов на английский язык. В действительности же именно слово „Londres" введено во французский язык как французская версия английского слова 'London'.

Ввиду того, что наше положение выглядит совсем критическим, остановимся все же на этой безнадежной и невероятной уловке чуть подольше. Если имя 'Londres' — это неправильный перевод английского „London", то при каких же условиях собственные имена могут быть переведены с одного языка на другой?

Классические теории дескрипций предлагают ответ на этот вопрос. Перевод, строго говоря, производится с одного идиолекта на другой. Имя в одном идиолекте может быть перередено на другой идиолект тогда (и только тогда), когда носители обоих идиолектов связывают с этими двумя именами одни и те же уникально идентифицирующие свойства. Мы, однако, уже видели, как предлагаемое ограничение такого рода не только явно не отражает существующей традиционной практики перевода и косвенного пересказа, но даже и не пытается воспрепятствовать появлению парадокса30.

30 Возникновение парадокса было бы невозможно, если бы мы потребовали, чтобы носители идиолектов определяли имена с помощью одних и тех же свойств, выраженных одними и теми же словами. В обосновании классических теорий дескрипций не содержится ничего такого, что оправдывало бы появление этого последнего оборота. В рассматриваемом здесь случае с французским и английским язиками сказанное равносильно утверждению о том, что ни „Londres", ни любое другое мыслимое -французское название нельзя перевести на английский словом 'London*. Это положение мною будет подробно рассмотрено непосредственно в тексте.

Итак, мы все же хотим ввести подходящее ограничение. Давайте больше не обращаться к идиолектам, а вернемся снова к словам „Londres" и „London", именам собственным, относящимся, соответственно, к французскому и английскому языкам — языкам двух сообществ людей. Если 'Londres' является неправильным переводом слова „London", то какой перевод будет лучше? Предположим, что я ввел во французский другое слово, оговорив, что оно всегда будет использоваться в качестве переводного эквивалента английского словаLondon". Не возникнет ли с этим словом той же проблемы? Единственно возможное, наиболее радикальное решение в этом направлении — потребовать, чтобы каждое предложение с именем собственным переводилось на другой язык предложением, содержащим фонетически тождественное имя. Так, если Пьер утверждает, что „Londres est jolie", то мы как носители английского языка можем самое большее заключить, что Пьер считает Londres красивым. Этот вывод, естественно, невыразим на английском языке; его можно передать лишь на языке, представляющем собой смесь английского с французским. Оставаясь в рамках принятой здесь концепции, мы совсем не можем выразить мнение Пьера на английском языке31. Аналогично, мы должны были бы сказать: Пьер считает, что Angleterre — это монархическое государство, Пьер считает, что Platon писал диалоги и т. п.32.

Такое „решение" сначала кажется весьма эффективным средством против нашего парадокса, однако оно чересчур грубое. Что же есть в предложениях, содержащих имена собственные, что делает их — точнее, самый важный класс таких предложений — подлинно непереводимыми? Что делает их пригодными для выражения мнений, которые нельзя передать больше ни на каком другом языке? В лучшем случае для их передачи на другой язык необходимо воспользоваться смесью из двух языков, когда имена из одного языка введены в другой. Это предложение противоречит повседневной практике перевода, и само по себе с первого же взгляда кажется слишком неестественным.

Однако, несмотря на то, что такое „решение" выглядит неправдоподобно, для его обсуждения имеются вполне достаточные мотивы. Нам в нашей повседневной практике перевода предложений с одного языка на другой приходится переводить некоторые имена известных людей и особенно часто географические названия, поскольку для этих имен в разных языках имеются разные эквиваленты. Между тем для большого числа имен, и, прежде всего, имен людей, это не так: одно и то же имя человека может фигурировать в предложениях всех естественных языков. Это вынуждает нас в дальнейшем делать всегда то, что мы сейчас делаем изредка.

31  Смесь из двух языков (напоминающая грамматически неправильные „полу-
предложения" одного языка) не обязательно должна быть непонятной, хотя она
и представляет собой паллиативное языковое образование без жестко фиксиро-
ванного синтаксиса.

И God did not exist, Voltaire said, // faudrait l'inventer11.

'„Если бы бога не существовало, — сказал Вольтер, — его следовало бы придумать"'. Смысл этого англо-французского предложения абсолютно ясен.

32  Если бы мы сказали: „Пьер считает, что страна, которую он называет
'Angleterre', является монархией", предложение было бы английским, так как
французское слово было бы не употреблено в предложении, а только упомянуто.
Однако как раз по этой причине мы и не поняли смысл французского предло-
жения-оригинала.

По-настоящему радикальный характер предложенного ограничения обнаруживается тогда, когда мы начинаем сознавать, как далеко оно может нас завести. В работе [1] я показал, что имеются важные аналогии в поведении собственных имен и термов естественных (natural kind terms) классов, и кажется, что настоящая

33 Читатель, находящийся под влиянием работы У. Куайна „Слово и объект",
может возразить, что этот вывод не является обязательным: возможно, что он
переведет
médecin как 'doctor stage' букв, 'стадия врача' или же как 'undetached
part of a doctor' букв, 'неотделенная часть врача'! Если скептически настроенный
приверженец Куайна сделает эмпирическое предсказание, что такого типа реак-
ции и в самом деле могут быть получены от билингвов, то я сомневаюсь, что он
будет прав. (Я не знаю, что думал сам Куайн по этому поводу, но см. „Слово
и объект", с. 74, первый абзац.)

34 Патнэм приводит пример с вязами и буками в [12], перепечатанный также
в его „Избранных работах". См. у него также обсуждение других примеров на
с. 139—143; см., кроме того, мои замечания по поводу „золота дурака", тигров
и т. д. в [1, с. 316—323].

0*50

загадка — это еще одна ситуация, где проявляется сходство между этими именами. Патнэм, взгляды которого на имена натуральных классов во многих отношениях пересекаются с моими, в своих замечаниях подчеркнул возможность распространить данную загадку на имена натуральных классов. Заметим, что загадка распространяется на все переводы с английского языка на французский. В настоящий момент мне представляется, что Пьер, если он по отдельности изучает английский и французский языки, не пользуясь руководством по переводу с одного языка на другой, должен (если достаточно над этим поразмыслит) сделать вывод о том, что английское doctor 'врач' и французское médecin, французское heureux 'счастливый' и английское happy синонимичны или, во всяком случае, коэкстенсивны33. Таким образом, ни одного потенциально возможного парадокса рассматриваемого типа для этих пар слов не возникает. А как обстоит дело с такими парами слов, как французским lapin и английским rabbit 'кролик' или английским beech 'бук' и французским hêtre? Можно предположить, что Пьер не является ни зоологом, ни ботаником. Он обучался каждому из языков в стране, где на нем говорит все население, а примеры, которые ему показали со словами les lapins и rabbits 'кролики', а также с beeches и les hêtres, различные. Не исключено поэтому, что Пьер будет считать, что слова lapin и rabbit или hêtre и beech обозначают разные, но поверхностно сходные виды или породы, хотя для нетренированного уха разницу между этими словами ухватить не так-то просто. (Это предположение, как считает Патнэм, выглядит весьма правдоподобным, поскольку англичанин, такой, как, например, сам Патнэм, не являющийся ботаником, может свободно употреблять в своей речи слова beech 'бук* и elm 'вяз' с их обычными (разными) значениями, хотя не может отличить одно дерево от другого34. Пьер вполне мог бы заинтересоваться тем, являются ли деревья, которые он во Франции называл „les hêtres", буками или вязами, при том, что он как носитель французского языка удовлетворяет всем обычным критериям носителя языка, нормально употребляющего в речи слова les hêtres. Если почему-либо не годятся буки и вязы, то нетрудно подыскать более подходящие пары, как две капли воды похожих друг на друга слов, которые способен различить разве что специалист.) Коль скоро Пьер оказался в такой ситуации, то, очевидно, могут возникнуть парадоксы с кроликами и буками, аналогичные тем, которые были связаны с Лондоном. Пьер может согласиться с истинностью утверждения (со словом lapin),сделанного на французском языке, но отрицать его английский вариант со словом rabbit. Как и раньше, мы затрудняемся сказать, что же именно думает (believes) Пьер. Нами уже рассматривалась „строгая и философская" реформа процедур перевода, предполагающая, что иностранные имена собственные не должны переводиться на родной язык, а скорее всегда каким-то образом приспосабливаться к нему и им осваиваться. Теперь то же самое, по-видимому, мы должны будем проделать со всеми словами-именами натуральных классов. (Например, из-за парадокса не следует переводить французское слово lapin английским 'rabbit'!) Больше этот подход, распространяемый на имена натуральных классов, невозможно отстаивать даже в слабой степени, как, например, мы делаем иногда, когда утверждаем, что это „просто" обобщающий подход. За ним стоят слишком радикальные изменения, что мешает ему сохранить хоть какую-нибудь видимость правдоподобия.

Можно высказать еще одно соображение, которое делает предлагаемое здесь ограничение еще более неприемлемым, а именно: даже это ограничение не препятствует возникновению парадокса. Загадка появится все равно, даже если рассматривать только один язык, например английский, и фонетически тождественные знаки одного имени. Питер (как мы его теперь уже можем называть) может узнать имя 'Вишневский', обозначающее человека, носящего то же имя, что и знаменитый пианист. Очевидно, что, выучив это имя, Питер согласится с утверждением: У Вишневского был музыкальный талант, и мы, употребляя имя Вишневский как обычно, для обозначения музыканта, можем вывести отсюда, что

(8) Питер думает, что у Вишневского был музыкальный талант.

Чтобы сделать такой вывод, нам надо воспользоваться лишь принципом раскрытия кавычек; никакого перевода тут уже не нужно. Позже, в другом кругу людей, Питер узнает, что был какой-то Вишневский, политический лидер. Питер весьма скептически оценивает музыкальные способности политических деятелей и потому приходит к заключению, что существует, вероятно, два человека, живущих примерно в одно и то же время и носящих фамилию 'Вишневский'. Употребляя слово 'Вишневский' для обозначения политического лидера, Питер соглашается с тем, что „У Виш-

невского не было музыкального таланта". Должны мы с помощью принципа раскрытия кавычек вывести, что

(9) Питер думает, что у Вишневского не было музыкального таланта,

или не должны? Если бы в прошлом Питер не узнал имя 'Вишневский' другим путем, мы, безусловно, считали бы, что он употребляет это имя, как обычно, с обычной референцией, и с помощью принципа раскрытия кавычек вывели бы (9). В общем, ситуация близка той, которая была с Пьером и Лондоном. Однако тут ограничение, состоящее в том, что имена следует не переводить, а фонетически калькировать при переводе, помочь нам не может. Ведь у нас только один язык и одно имя* Если какое-то понятие перевода мы и привлекаем в данном случае, так это понятие омофонного перевода. Только принцип раскрытия кавычек применяется в этом случае эксплицитно35. (С другой стороны, ситуация, которая была рассмотрена вначале с „двумя языками", имела ту особенность, что к ней мог бы быть применен принцип раскрытия кавычек, даже если бы мы говорили на языках, где все имена имеют уникальную референцию и употребляются однозначно,)

35 Можно было бы сказать, что мы с Питером говорим на разных языках, так как в его идиолекте слово Вишневский используется омонимично как имя музыканта и как имя политического лидера (при том, что в действительности это одно и то же имя), тогда как в нашем идиолекте оно употребляется однозначно — как имя музыканта — политического деятеля. В этой связи возникает вопрос: возможен ли омофонный перевод идиолекта Питера на мбй? Думается, что пока Питер не услышал о существовании Вишневского — политического деятеля, ответ на него должен быть утвердительным, если судить по тому, как Питер употребляет (в данном случае однозначно) имя „Вишневский". Ведь он тогда ничем не отличался бы от человека, которому довелось услышать об успехах Вишневского на музыкальном поприще, не знающего, однако, о деятельности Вишневского в управлении государством. Аналогичное рассуждение применимо и к случаю, когда имя „Вишневский" используется Питером для обозначения политического деятеля, если пренебречь тем, как он употреблял это имя раньше. Эта проблема не отличается от проблемы с Пьером и в сущности остается такой же, независимо от того, описываем мы ее как ситуацию, при которой Питер удовлетворяет всем условиям применимости правила раскрытия кавычек, или как ситуацию, когда становится допустимым омофонный перевод его идиолекта на наш собственный.

Мне хотелось бы закончить этот раздел несколькими заме^ чаниями по поводу соотношения обсуждаемой загадки и тезиса Куайна о „неопределенности перевода" с его отказом от интенсиональных идиом „пропозициональной установки", таких, как мнение и даже непрямое цитирование. Тому, кто симпатизирует теории Куайна, наша загадка может показаться еще одной каплей в море воды, падающей на знакомую мельницу. Видимо, ситуация с загадкой ведет к нарушению нашей обычной, традиционной практики приписывания мнений, равно как и непрямого цитирования. Никакого явного парадокса не возникает, если ту же самую ситуацию описывать в терминах искреннего согласия Пьера с разными утверждениями наряду с указанием условий, при которых он выучил данное имя. Это описание, хотя прямо и не согласуется со строгими бихевиористскими рассуждениями Куайна, вполне отвечает его взглядам на прямое цитирование как представляющее собой в каком-то смысле более „объективное44 идиоматическое выражение по сравнению с пропозициональными установками. И даже те читатели, кто, как и я, не находят слишком привлекательным отрицательное отношение Куайна к пропозициональным установкам, должны, очевидно, с этим согласиться.

36 См. [13], с 166.

Однако, хотя симпатизирующие Куайну ученые могут воспользоваться этими рассуждениями, чтобы поддержать его точку зрения, различия между приведенными примерами и теми, которыми пользовался сам Куайн для утверждения своего негативного отношения к мнению и переводу, не должны ускользать от нас. Мы здесь не будем применять гипотетические, выглядящие весьма экзотически системы перевода, резко отличающиеся от общепринятых, и переводить, например, французское слово „lapin" как 'кадр кролика' или 'неотъемлемая часть кролика'. Вся проблема целиком лежит внутри традиционной и привычной нам системы перевода с французского языка на английский; в одном случае парадокс возник даже внутри одного английского языка при использовании, самое большее, „омофонного" перевода. И дело вовсе не в том, что многие разные интерпретации или переводы удовлетворяют нашему критерию, то есть что имеется, говоря словами Дэвидсона, «более чем один путь понять загадку правильно»36. Трудность тут не в том, что многие суждения о мнениях Пьера передают ее правильно, а в том, что именно они-то как раз определенно передают ее неправильно. Непосредственное применение принципов перевода и раскрытия кавычек ко всем — французским и английским — высказываниям Пьера приводит к следующему результату: мнения, которых придерживается Пьер, противоречивы; сама по себе логика должна ему подсказать, что одно из его мнений ложно. Однако интуитивно ясно, что этот вывод не верен. Если мы вообще откажемся от применения принципов перевода и раскрытия кавычек к французским предложениям, то вынуждены будем заключить, что Пьер никогда не считал, что Лондон красивый, хотя он перед своим непредвиденным заранее переездом в Англию ровно ничем не отличался от прочих французов, говорящих на одном только французском языке. Но это же явный абсурд. Если же мы откажемся приписать Пьеру мнение о красоте Лондона после того, как тот переедет в Англию, то получим контринтуитивный результат, будто Пьер изменил свое мнение и т. п. Выше был сделан обзор всех возможностей такого рода и суть не в том, что все описания в равной степени дают „хороший результат", а в том, что они очевидным образом неудовлетворительны. Если же использовать нашу загадку как аргумент против позиции Куайна, то это будет аргумент совершенно другой природы, нежели те, которые приводились ранее. И даже Куайн, если он хочет ввести понятие мнения во „второй уровень" своего канонического языка37, должен рассматривать эту загадку как реальную проблему.

Неопределенность перевода и непрямого цитирования, о которой говорит Куайн, доставляет сравнительно мало хлопот приводимой схеме рассуждений о проблеме мнения; препятствие, которое якобы представляет собой неопределенность перевода, в конечном счете оказывается одним из богатств данной схемы. Существование загадки, однако, показывает, что традиционные критерии, используемые нами для приписывания субъекту мнений, в ряде случаев приводят к противоречию или по крайней мере к явной лжи. Поэтому загадка составляет проблему для любой схемы — Куайна или чьей-то еще, — то есть всех тех, кто пытается иметь дело с „логикой мнения" на разных уровнях анализа.

 

IV. ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Какую же мораль можно извлечь из всего сказанного? Основной вывод, абсолютно не зависящий от дискуссии, которую мы вели на протяжении первых двух разделов, заключается в том, что загадка есть загадка. Подобно тому, как всякой теории истинности приходится иметь дело с парадоксом лжеца, так и всякая теория контекстов мнения и имен собственных непременно должна столкнуться с этой загадкой.

37 В работеWorld and Object" (с. 221) Куайн отстаивает идею второго уровня канонической записи, который необходим, чтобы «уничтожить словесную путаницу и облегчить логические выводы». При этом он допускает пропозициональные установки, хотя и считает их «необоснованными» идиоматическими единицами, которые необходимо исключить из языка, «описывающего истинную и предельную структуру действительности».

В первых двух разделах мы, однако, начали вести теоретические рассуждения с анализа имен собственных и контекстов мнения. Давайте еще раз вернемся к Джоунзу, который соглашается с тем, что „Цицерон был лысым", и с тем, что „Туллий не был лысым". Используя принцип раскрытия кавычек, философы сделали вывод, что Джоунз считает, что Цицерон был лысым, а Туллий не был. Следовательно, решили они, раз у Джоунза нет противоречивых мнений, контексты мнения не являются „шекспировскими** в смысле Гича, а именно: кодесигнативные собственные имена не являются в этих контекстах взаимозаменимыми salva veritate38.

Я полагаю, что загадка ситуации с Пьером убедительно показала необоснованность простого вывода. Ситуация же с Джоунзом удивительным образом напоминает то, что произошло с Пьером. Предположение, что имена Цицерон и Туллий взаимозаменимы, приблизительно соответствует омофонному „переводу44 с английского языка на английский же, при котором имя Цицерон отображается на Туллий и наоборот, а все остальные фрагменты языка остаются неизменными. Такого рода „перевод44 действительно можно использовать для получения парадокса. Но следует ли на этом этапе возлагать ответственность за появление парадокса именно на перевод? Как правило, мы не ставим под сомнение то, что французские предложения со словом ^Londres" должны переводиться на английский предложениями со словом „London". Однако и при таком переводе парадокса избежать не удается. Мы уже видели, что парадокс может возникнуть даже в одном языке с одним-единственным именем собственным и что он возникает даже в случае с термами естественных классов в двух языках (или одном).

Интуитивно абсолютно очевидно, что согласие Джоунза с высказываниями „Цицерон был лысым" и „Туллий не был лысым" проистекает из того же источника, что и согласие Пьера с высказываниями ^Londres est jolie" и ^London is not pretty".

Было бы неправильно, однако, считать, что во всех этих неприятных выводах относительно Джоунза повинна подстановоч-ность. Причина здесь лежит не в какой-то особой ложности аргумента, а скорее в природе той области, в которой мы находимся. Случай с Джоунзом в точности такой же, как с Пьером: оба случая попали в ту сферу, где наша обычная практика приписывания человеку мнений, покоящаяся на принципах раскрытия кавычек и перевода или им аналогичных, весьма сомнительна.

38 Гич ввел термин „шекспировский" после того, как привел строчку из Шекспира: „а rosellBy any other name, would smell as sweet" букв, 'роза|при любом другом имени имела бы запах сладости*.

По-видимому, Куайн определяет контексты как „референциально прозрачные", чтобы выразить ту мысль, что в них кореферентные имена и определенные дескрипции должны быть взаимозаменимы с сохранением истинностного значения. Гич особо подчеркивает то обстоятельство, что контекст может быть „шекспировским", но не „референциально-прозрачным" в смысле Куайна.

В этой связи нужно отметить, что принципы раскрытия кавычек и перевода могут привести как к доказательству возможной подстановочности имен в контекстах мнения, так и к ее опровержению...

Остановимся еще на одном аспекте, связанном с именами естественных классов. Ранее мы говорили, что билингв может нормально усвоить слова lapin" иrabbit", каждое в своем языке, интересуясь тем, один это вид или два, и что этим фактом можно воспользоваться для порождения парадокса типа парадоксов с Пьером. Точно так же человек, говорящий только по-английски, мог бы обычным способом выучить (отдельно) слова — биологические термины furze 'утесник (европейский)' и gorse 'утесник (обыкновенный)', заинтересовавшись, один это вид или два похожих друг на друга вида. (А как насчет 'кроликов' и 'зайцев'?) Такому человеку было бы легко согласиться с утверждением про 'furze' и воздержаться от согласия с аналогичным утверждением про *gorse\ Ситуация абсолютно идентична той, которая имела место с Джоунзом и именами 'Цицерон' и 'Туллий', причем 'furze* и 'gorse', равно как и другие пары терминов для одного естественного класса, обычно считаются синонимами.

39 Несмотря на такое официальное заявление, не исключено, что где-нибудь в другом месте я уже буду не столь категоричен и выскажу некоторые соображения на сей счет, по своему духу более позитивные.

В случае с „Утренней звездой" и „Вечерней звездой" (в отличие от случая с „Цицероном" и „Туллием"), когда существуют конвенциональные, широко распространенные в обществе „смыслы'*, которые закреплены за этими именами и отличают их друг от друга (имеются по меньшей мере два разных способа „фиксировать референцию двух твердых десигнаторов"), более правдоподобно предпо-

Дело, конечно, не в том, что кодесигнативные имена собственные взаимозаменимы в контекстах мнения salva veritate или что в простых контекстах они взаимозаменимы даже salva significatio-ne, а в том, что нелепости, порождаемые раскрытием кавычек вместе с подстановочностью, в точности соответствуют тем, которые порождаются раскрытием кавычек плюс переводом или даже „одним только раскрытием кавычек" (или: раскрытием кавычек вместе с омофонным переводом). Аналогично, хотя наша наивная практика может привести к „опровержению" подстановочности в отдельных случаях, она также может привести и к ее „доказательству" в ряде тех же самых случаев, как это мы уже видели двумя абзацами выше. Вступая в область парадокса, примером которой могут служить ситуации с Джоунзом или с Пьером, мы попадаем в ту сферу, где наша привычная практика построения интерпретаций и приписывания мнений подвергается самым жесточайшим испытаниям и терпит, видимо, неудачу. Так же обстоит дело и с понятиями содержание некоторого утверждения и пропозиции, выражаемой данным утверждением. При нынешнем состоянии нашего знания было бы преждевременно и даже глупо делать какие-либо положительные или отрицательные выводы относительно возможной подстановочности имен39.

ложить, что данные два имени в контекстах мнения не взаимозаменимы. Следуя такому предположению, мнение о том, что Вечерняя звезда — это планета, ест> мнение о том, что некоторое небесное тело, четко выделенное среди других тел как наблюдаемое вечером в определенное время года, является планетой; то же самое можно сказать и про Утреннюю звезду. Можно было бы даже утверждать, что проблем перевода типа тех, какие были в ситуации с Пьером, тут не возникает, что словоVesper" следует переводить как 'Вечерняя', а не как 'Утренняя звезда*. Однако против такого утверждения можно привести следующие два довода:

(а)   нужно помнить, что одинаковость свойств, которые используются при установлении референции, в общем случае, видимо, не дает гарантии от парадоксов. Поэтому далеко не каждый охотно согласится с решением, сформулированным на языке свойств, фиксирующих референцию, если оно не затрагивает самого существа общей проблемы;

(б)   как мне представляется, основной вопрос здесь такой: насколько суще-, ствем конкретный способ установления референции для правильного обучения имени? Если родитель, которому известно о тождестве двух планет, возьмет с со* бой утром ребенка в поле и скажет ему (показывая на утреннюю звезду): «Вот эта звезда называется „Вечерней"», то правильно он или нет учит ребенка языку? (Несомненно, что родитель, говорящий своему ребенку: «Животные с почками называются „хордовыми"», определенно допускает ошибку, хотя экстенсионально утверждение родителя вполне корректно.) Точно в той мере, в какой для правильного усвоения языка не является существенным конкретный способ установления референции, не существует и „способа представления", различающего „содержание" мнений об „Утренней" и „Вечерней" звездах. Я сомневаюсь в том, что нужно сохранить первоначальный способ установления референции при передаче имени.

Если же способ установления референции существен, то можно утверждать, что в других отношениях одинаковые мнения с именами „Утренняя" и „Вечерняя" звезда имеют определенные различия в „содержании", по крайней мере в эписте-мическом смысле. Таким образом, в одних случаях обычное суждение против возможной подстановочности имен может быть безоговорочно поддержано, а в других оно уже выглядит не столь очевидным, как, например, в случае с именами „Цицерон" и „Туллий". Мне, однако, остается не ясным, имеют ли даже такие имена, как „Вечерняя" и „Утренняя" звезда, общепринятые, конвенционально закрепленные „способы представления". Тут нет необходимости занимать какую-то определенную позицию в этом вопросе — решение тут может быть разным для разных конкретных пар имен. См. короткую дискуссию по этому поводу в [1, с. 331, первый абзац].

Ничто, разумеется, в ходе этих рассуждений не мешает нам заключить, что Джоунз может искренне утверждать как то, что „Цицерон лысый", так и то, что „Туллий не лысый", хотя Джоунз — это нормальный носитель английского языка и употребляет в речи имена Цицерон' и 'Туллий' обычным образом и с обычной референцией. Аналогично могут быть описаны случай с Пьером и другие парадоксальные ситуации. (Для тех, кто интересуется одной из моих теорий, могу добавить, что было время, когда из-за недостатка эмпирической информации люди не имели эпистемических оснований принять утверждение „Вечерняя звез* да—это Утренняя звезда", хотя последнее, тем не менее, выражало необходимую истину.)40 Неудивительно, однако, что контексты с кавычками, а точнее, те их фрагменты, что находятся внутри кавычек, не подчиняются в общем случае принципу подстановочности. И степень нашего современного понимания проблемы мнения не позволяет нам в такого рода ситуациях применять принцип раскрытия кавычек и выносить суждения по поводу того, когда два предложения с кавычками выражают, а когда не выражают одну „пропозицию".

В ходе дискуссии не было высказано никаких положений, которые бы опровергали традиционное представление о контекстах мнения как „референциально непрозрачных", если под таковыми понимать контексты, в которых не действует правило взаимозаменимости кореферентных определенных дескрипций salva veritate. Близкий к этому вопрос состоит в следующем: верно ли, что контексты мнения являются „шекспировскими", а не „референциально прозрачными"? (В моем представлении модальные контексты являются „шекспировскими", но „референциально непрозрачными".)41

40  Некоторые из ранее высказанных утверждений, не содержащие кавычек,
типа Прежде было неизвестно, что Вечерняя звезда — это Утренняя звезда, могут
быть поставлены под сомнение в свете приводимых в тексте статьи рассуждений
(см., правда, в этой связи предыдущую сноску). Ко времени написания работы
[1] я уже знал о существовании этой проблемы, но в тот период не хотел запу-
тывать картину больше, чем это было необходимо. Во всяком случае, я считал
и считаю различение эпистемической и метафизической необходимости важным
и обоснованным. Больше того, я полагаю, что оно существенно для адекватного
описания тех различий, которые я хотел провести.

41  По Расселу, определенные дескрипции не являются подлинно сингулярны-
ми термами. Поэтому он счел бы понятие „референциальной непрозрачности",
опирающееся на определенные дескрипции, глубоко ошибочным. Кроме того, Рас-
сел отстаивал тезис о подстановочности „логически собственных имен" в контек-
стах мнения и других контекстах пропозициональной установки, поэтому для нега
эти контексты столь же прозрачны (в каком бы то ни было благопристойном фи-
лософском смысле), сколь и функционально-истинностны. Независимо от взгля-
дов Рассела многое можно сказать в защиту того тезиса, что, с философской
точки зрения, принадлежность контекста к классу „шекспировских" куда важ-
нее — даже для того большого количества задач, ради которых Куайн и ввел свое
собственное понятие прозрачных
vs, непрозрачных контекстов.

Однако даже если бы мы заявили, что контексты мнения — не „шекспировские", то вряд ли мы бы в настоящее время сумели воспользоваться этим и поддержать взгляды Фреге и Рассела на имена как носителей дескриптивных „смыслов" благодаря приданным им „уникально идентифицирующим свойствам". Существуют хорошо известные всем аргументы против теории дескрипций, не зависящие от тех доводов, которые приводились в ходе настоящей дискуссии. Далее, положение, согласно которому различие в именах сводимо к различию в идиолектах, выглядит неправдоподобно. И, наконец, имеются аргументы — из числа тех, что содержатся в данной статье, — которые доказывают, что различия в ассоциированных с именами свойствах не объясняют всех проблем в любом случае. Если принять во внимание все эти соображения, ai также то, что парадокс делает понятие „содержания" в этой области расплывчатым и туманным, то становится не вполне яснымг какое отношение имеет подстановочность к спору между последователями учений Милля и Фреге.

Повторим наши выводы: философы нередко утверждали, имея в виду случай с Джоунзом и ему подобные, что контексты мнения: почти безоговорочно являются „нешекспировскими". Мне представляется, что делать такой определенный вывод сейчас несколько преждевременно и, быть может, ошибочно. Скорее случай с Джоунзом, равно как и с Пьером, лежит в той области, где наша общепринятая практика приписывания мнений испытывает огромное напряжение и может его даже не выдержать. Еще менее оправданным представляется в настоящее время — когда нет достаточно хорошего понимания природы парадоксов типа тех, о которых идет речь в данной работе, — делать какие-то важные теоретические заключения о собственных именах, исходя из утверждений о нарушении принципа подстановочности в этих контекстах. Благие законы на трудных случаях не построить.

 

ЛИТЕРАТУРА

[11 Kripke S. Naming and necessity. In: ,,The Semantics of Natural Languages". (Davidson* D. and G. Harman (eds.)). Dordrecht: Reidel, 1971.

[2] Kripke S. Identity and Individuation. (M. Munitz (ed.)). New York:: New York University Press, 1971.

[3] D u m m e 11 M. Frege. Duckworth and Harper and Row, 1973.

[41 Frege G. Thoughts. In: „Logical Investigations". Oxford: Blackwell„ 1977.

[5] P e а с о с k e Ch. Proper names, reference, and rigid designation. In:: „Meaning, Reference, and Necessity" (S. Blackburn (ed.)). Cambridge, 1975. '6] Quine. Word and Object. M.I.T. Press, 1960. 71 Geach P. Reference and Generality. Cornell, 1962.

'8] P1 a n t i n g a A. The Boethian Compromise. „The American Philosophical Quarterly", 15, 1978.

Г91 S e a r 1 e J. Proper Names. „Mind", 67, 1958.

[10] Mates B. Synonymity, „University of. California: Publications in> Philosophy", 25, 1950.

[11] Mates B. Synonymity. In: „Semantics and the Philosophy of Language" (L. Linsky (ed.)): University of Illinois Press, 1952.

[12] Putnam H. The Meaning of 'Meaning'. In: „Language, Mind, and Knowledge" (Minnesota Studies in the Philosophy ol Science, 7).

[13] Davidson D. On saying that. In: „Words and Objections". (D. Davidson and J. Hintikka (eds.),). Dordrecht: Reidel, 1969.

 

 

 

16—1553





Другие учебники для чтения на сайте:





2017 Classes.ru - Репетитор по английскому языку в Санкт-Петербурге - Английские пословицы и поговорки - Учебники и сборники упражнений по грамматике английского языка - Новый большой англо-русский словарь под общим руководством акад. Ю.Д. Апресяна | Англо-русский словарь В.К. Мюллера | Большой англо-русский политехнический словарь | Англо-русский биологический словарь | Англо-русский научный словарь | Русско-английский словарь под общим руководством проф. А.И. Смирницкого | Большой русско-английский словарь | Русско-английский индекс к Большому англо-русскому политехническому словарю | Русско-английский индекс к англо-русскому биологическому словарю | Русско-английский индекс к англо-русскому научному словарю | В. Даль Толковый словарь живого великорусского языка - Д.Н. Ушаков Большой толковый словарь современного русского языка - Н. Абрамов Словарь русских синонимов и сходных по смыслу выражений - Т.Ф. Ефремова Новый словарь русского языка. Толково- словообразовательный - С.И. Ожегов, Н.Ю. Шведова Толковый словарь русского языка - Этимологический словарь русского языка. Фасмер Макс - Словарь русских синонимов - Большой немецко-русский словарь - Немецко-русский словарь по общей лексике - Русско-немецкий словарь по общей лексике - Немецко-русский словарь - Русско-немецкий словарь - Немецко-русский политехнический словарь - Русско-немецкий политехнический словарь - Новый французско-русский словарь - Новый французско-русский политехнический словарь - Французско-русский технический словарь - Большой русско-французский словарь - Русско-французский индекс к Новому французско-русскому политехническому словарю - Русско-французский индекс к Французско-русскому техническому словарю - Большой испанско-русский словарь - Современный испанско-русский словарь - Краткий испанско-русский словарь - Большой русско-испанский словарь - Краткий русско-испанский словарь - Большой итальянско-русский словарь - Большой русско-итальянский словарь - Итальянско-русский политехнический словарь - Русско-итальянский политехнический словарь -

The CHM file was converted to HTML by chm2web software.