Домой
Classes.ru / Новое в зарубежной лингвистике. Выпуск XIII ЛОГИКА И ЛИНГВИСТИКА (Проблемы референции) Пред.стр. Пред.стр.
НОВОЕ В ЗАРУБЕЖНОЙ ЛИНГВИСТИКЕ ВЫПУСК XIII ЛОГИКА И ЛИНГВИСТИКА (Проблемы референции)
ЛИНГВИСТИЧЕСКИЕ ПРОБЛЕМЫ РЕФЕРЕНЦИИ
Б. Рассел ДЕСКРИПЦИИ*
П. Ф. Стросон О РЕФЕРЕНЦИИ *
У. О. Куайн РЕФЕРЕНЦИЯ И МОДАЛЬНОСТЬ*
П. Ф. Стросон ИДЕНТИФИЦИРУЮЩАЯ РЕФЕРЕНЦИЯ И ИСТИННОСТНОЕ ЗНАЧЕНИЕ *
С. С. Доннелан РЕФЕРЕНЦИЯ И ОПРЕДЕЛЕННЫЕ ДЕСКРИПЦИИ *
Л. Линский РЕФЕРЕНЦИЯ И РЕФЕРЕНТЫ *
Дж. Р. Серл РЕФЕРЕНЦИЯ КАК РЕЧЕВОЙ АКТ *
3. Вендлер СИНГУЛЯРНЫЕ ТЕРМЫ *
А. Вежбицкая ДЕСКРИПЦИЯ ИЛИ ЦИТАЦИЯ*
О. Дюкро НЕОПРЕДЕЛЕННЫЕ ВЫРАЖЕНИЯ И ВЫСКАЗЫВАНИЯ
С. Куно НЕКОТОРЫЕ СВОЙСТВА НЕРЕФЕРЕНТНЫХ ИМЕННЫХ ГРУПП *
С. Крипке ТОЖДЕСТВО И НЕОБХОДИМОСТЬ*
X. Патнэм ЗНАЧЕНИЕ И РЕФЕРЕНЦИЯ*
П. Коул РЕФЕРЕНТНАЯ НЕПРОЗРАЧНОСТЬ, АТРИБУТИВНОСТЬ И ПЕРФОРМАТИВНАЯ ГИПОТЕЗА*
ФИЛОСОФСКИЕ АСПЕКТЫ РЕФЕРЕНЦИИ
ПРЕДМЕТНЫЙ УКАЗАТЕЛЬ *
СОДЕРЖАНИЕ

Репетитор по английскому языку в Санкт-Петербурге

Английский язык - профессионально

Учебники и сборники упражнений по грамматике английского языка / Новое в зарубежной лингвистике. Выпуск XIII ЛОГИКА И ЛИНГВИСТИКА (Проблемы референции)



ЛИНГВИСТИЧЕСКИЕ ПРОБЛЕМЫ РЕФЕРЕНЦИИ

 

Референция еще несколько лет назад этот термин нельзя было встретить на страницах лингвистической литературы. Языковеды не только им не пользовались, но едва ли были с ним знакомы. Теперь он завоевал себе прочное место в науке о языке.

Термин референция (англ. reference) имеет в своей основе английский глагол to refer 'относить(ся) к объекту, иметь в виду (какой-нибудь объект), ссылаться на что-либо*. Терминологическое значение глагола и имени развилось из их обычного употребления в философской логике в ходе обсуждения проблемы отнесения языковых выражений к внеязыковым объектам (денотатам, номинатам, десигнатам, референтам) и, шире, соединения мысли и реальности посредством языка. Не имевшие сначала терминологического характера, эти словаto refer и referenceполучили преимущественное распространение сравнительно со своими терминологизованными аналогамиto denote, to designate 'обозначать, указывать (на предмет)* и denotation, designation 'обозначение, указание*и дали общее название не только соответствующим теориям и концепциям, но и целому направлению семантических исследований, посвященных важным логико-философским вопросам, связанным с именованием, значением и обозначением, с одной стороны, и с такими кардинальными для осмысления мира категориями, как существование и тождество, с другой. В круг этих исследований вошли и вопросы гносеологии. В них рассматривается соотношение аналитической и синтетической истин, необходимого (логического, априорного) знания и знания эмпирического (апостериорного). Непосредственный же предмет этих исследований составляет явление референ

ции. Референция — это отношение актуализованного, включенного в речь имени или именного выражения (именной группы) к объектам действительности. Очевидно, что референция субъекта определяет логическое содержание суждения, его истинность. Поэтому естественно, что явления, связанные с референцией, издавна привлекали к себе внимание логиков. Однако в наши дни проблемы и решения, давно известные логикам и философам, получили в лингвистике новую жизнь. Вместе с тем и внутри философской логики идеи, высказанные на рубеже XIX и XX вв., в последние годы дали неожиданную вспышку и послужили исходным пунктом развития новых концепций. Прилив интереса к проблемам референции был вызван прежде всего расширением языковой базы логического анализа за счет включения в нее материала обыденной речи, рассматриваемой не только как реальность мысли, но и как орудие коммуникации, а также за счет привлечения фактов, относящихся к построению связного текста. Этому способствовала также разработка вопросов прагматики, постепенно вошедших в компетенцию логики.

Данные естественных языков и их лингвистическая интерпретация раскрыли логикам многие, остававшиеся ранее незамеченными аспекты референции, и — в свою очередь — логики, обратившись к повседневной речи, ввели в обиход лингвистики способы ее логического анализа. В истории логики и лингвистики — наук, вышедших из одного источника, после затяжного периода взаимного отталкивания, вызванного более всего борьбой лингвистики за самоопределение, началось сближение и плодотворное сотрудничество, постепенно преодолевающее препятствия, связанные с адаптацией логико-философского концептуального аппарата к системам понятий и методов, отвечающих задачам лингвистики.

В том клубке проблем и теорий, который окутал в последние десятилетия явление референции, нелегко отделить то, что принадлежит лингвистике (или представляет для нее интерес), от того, что подлежит ведению логики, философии, психологии и теории коммуникации. Поэтому пусть читатель-языковед, для которого предназначены этот сборник и это предисловие, не посетует на то, что в нем обсуждаются не только собственно лингвистические вопросы: расчленение текстов было бы равносильно их вивисекции.

Вошедшие в сборник логические работы интересны для лингвиста прежде всего рассмотрением следующих проблем, на которых мы и остановимся в предисловии: 1) свойства имен и именных выражений, послужившие основанием для разделения общей семантики на теорию значения и теорию референции, 2) роль прагматических факторов в осуществлении референции, 3) типы языковых знаков, выполняющих референтную функцию, и их отношений к объектам действительности, 4) функция значения именных выражений (дескрипций) в механизмах референции и в формировании семантики предложения; зависимость значения референтных выражений от соответствующей коммуникативной ситуации, 5) типы микроконтекстов, релевантные для интерпретации имен и именных выражений.

 

1.

Истоком современных теорий референции явились наблюдения над значением и употреблением имен нарицательных, и в первую очередь конкретной лексики. Имена нарицательные наделены определенным понятийным содержанием (концептом, коннотацией, сигнификатом) и в то же время способны к денотации (обозначению) предметов действительности.Они водной то же время и указывают на предмет и сообщают о нем некоторую информацию. Семантический дуализм имен был особо подчеркнут Дж. Ст. Мил-лем, противополагавшим коннотативные (соозначающие) имена неконнотативным (именам собственным). Милль считал, что это различие имеет глубокие корни в самой природе языка. Коннотативные имена называют предмет и имплицируют атрибут. Коннотативное слово, по Миллю, должно рассматриваться как имя тех предметов, которые оно дено-тирует (называет), а не как имя того, что оно коннотирует. Не узнав, какие предметы называет имя, нельзя понять его значения, и вместе с тем, пишет Милль, «значение заключено не в том, что имя денотирует, а в том, что оно коннотирует, и у имен, лишенных коннотации, строго говоря, отсутствует значение» [44, с 56—57]. Развивая идеи Гоббса, Милль — и это важно подчеркнуть — встал на путь "денотативной семантики", то есть видел в существительных имена предметов, а не наших представлений о предметах (как это было в ряде более ранних логических систем, в особенности в системе Локка). Анализируя соотношение значения и обозначения, имени и предмета, Милль пришел к заключению, что сама по себе коннотация не определяет денотации имен: имена с разной коннотацией могут обозначать один и тот же объект. Так, к отцу Сократа можно отнести такие имена, как  Софронискус,  грек,  афинянин, скульптор, старик.

Асимметричный дуализм имен нарицательных обнаруживает себя не в общих суждениях, касающихся классов предметов, а в операциях с конкретными суждениями, обращение к которым в большой степени стимулировало развитие теорий референции.

Значимость асимметричного дуализма имен нарицательных для логических систем возросла тогда, когда в этом явлении стали видеть источник парадоксов и отклонений от действия логических законов. В своей основополагающей статье по проблемам значения и обозначения, или в принятой логиками терминологии смысла и значения* [24], Г. Фреге искал в семантическом дуализме имен путь к преодолению трудностей, связанных с понятием тождества. Согласно закону тождества, сформулированному Лейбницем, идентичны те выражения, которые взаимозаменимы в предложении без изменения его истинностного значения. Сравнивая предложения формы а=а и а=Ь, из которых первое лишено познавательного содержания, а второе информативно, Фреге объяснял это различие тем, что предложения тождества выражают не отношения между объектами действительности (тождество предмета самому себе составляет необходимую истину), а отношения между именующими выражениями, наделенными определенным смыслом.

Б. Рассел стремился освободиться от логических "неудобств", создаваемых семантическим дуализмом именных выражений, путем четкого разграничения имен собственных, или собственно имен, и дескрипций (описательных

* Логику и лингвисту трудно договориться об употреблении таких терминов, как значение, смысл, обозначение и под.: логик под термином «значение» понимает отношение знака (символа, слова) к внеязыковому объекту (денотату, референту), лингвист же с этим термином ассоциирует понятийное содержание языковых выражений (концепт, Сигнификат). Чтобы достигнуть взаимопонимания, нужно постоянно учитывать указанное терминологическое расхождение. Это прежде всего важно для адекватной интерпретации теории дескрипций Б. Рассела, например его тезиса о том, что дескрипция не имеет значения (= денотата) сама по себе, но приобретает его в контексте предложения. Дескрипции, по Расселу, способны обозначать (— относиться к объектам) в силу своей формы (= языкового значения). В данной книге мы в основном придерживались употребления, сложившегося в лингвистической традиции.

выражений, в том числе имен нарицательных). Имя представляет собой простой (полный) символ, имеющий значение (соотнесенный с денотатом) сам по себе и предназначенный для выполнения функции субъекта суждения. Дескрипция же является неполным символом, приобретающим значение (отнесенность к денотату) только в составе предложения, то есть тогда, когда она актуализована в речи. Выражая некоторый концепт, дескрипция предназначена для выполнения роли предиката (пропозициональной функции). Поэтому, занимая в предложениях естественных языков позиции субъекта и объектов, дескрипция не составляет подлинного именного конституента их логической структуры; в логической записи дескрипции раздваиваются: денотат обозначается переменной, а выражаемый ими концепт — пропозициональной функцией. Например, предложение Я встретил (одного) человека интерпретируется как "Я встретил х> и х входит в класс людей".

Итак, суть теории Рассела состоит в выделении из дескриптивных выражений их понятийного содержания, которое предицируется к переменной, благодаря чему дескрипции удаляются из именных позиций. Б. Рассел ясно видел, что синтаксическая структура предложения далеко не всегда соответствует логической структуре суждения. Поэтому правильный логический анализ предложения требует, чтобы оно предварительно было преобразовано в адекватное ему логическое представление. Важным в теории дескрипций Рассела является и введенное им различие в области действия дескрипций, которое мало принимали во внимание его критики — П. Стросон и К. Доннелан [11, с 343].

Б. Рассел считал, что предложенная им теория избегает ряда трудностей, возникающих в результате взгляда на денотативные выражения (дескрипции) как на истинные консти-туенты предложения. Эти трудности касаются интерпретации предложений с безденотатными именами в своем составе (типа теперешний король Франции), парадоксов, связанных с взаимозаменимостью тождественных, и суждений о несуществовании (подробнее см. [1, с 179—184], [17]; сопоставление концепции Б. Рассела с теорией определенных дескрипций Д. Гильберта см. в кн.: С м и р н о в В. А. Формальный вывод и логические исчисления. М., 1972, гл. 7, § 1-3).

Наконец, У. Куайн объяснял случаи нарушения закона взаимозамецимости тождественных тем, что в ряде контекстов существенна не только предметная отнесенность имени, но и его смысл (способ представления предмета). Куайн называл такое употребление именующих выражений непрозрачным [12, с. 90].

Таким образом, когда дуалистическая природа имени оказалась так или иначе связана с логическими затруднениями, была осознана необходимость отразить это явление в формализованном представлении структуры предложения, а между значением и референцией была проведена настолько резкая граница, что определилась тенденция к сепаратному рассмотрению семантического содержания (смысла) имени и его референтных возможностей, усиленная боязнью ошибок, проистекающих из смешения этих категорий. Так, Куайн писал: «Правильное понимание различий между значением и референцией требует, чтобы проблемы, относящиеся к тому, что нестрого называется семантикой, были распределены между двумя областями, настолько фундаментально различающимися между собой, что они не заслуживают даже общего наименования. Эти области можно было бы назвать теорией значения и теорией референции. [...] Основные понятия теории значения, не говоря о самом значении,— это: синонимия (или тождество значения), значимость (или наличие значения) и аналитичность (или истинность в силу значения). Другим является понятие логического следования (или аналитичность условных суждений). Основные понятия теории референции — это: именование, истинность, денотация (или истинность-о-пред-мете) и экстенсионал. Другим является понятие значений переменных» [47, с. 130]. В последнее время, впрочем, выражается сомнение в необходимости отделять теорию значения от теории референции. Особенно решительно выступил против точки зрения Куайна Я. Хинтикка [25, с. 68].

Разделение семантики на теорию значения и теорию референции в известной мере аналогично отграничению проблем, касающихся собственно языка, от проблем, связанных с его актуализацией в речи, на котором в свое время настаивал Ф. де Соссюр.

Теория значения занята выяснением того, как язык структурирует и систематизирует внеязыковую данность, какие типы признаков (параметры объектов) в ней выделяет, какими средствами описания физического и духовного мира (материального и идеального) обладает и как его оценивает. В системе значений закреплены все те поцятия, которые c#qжились у каждого народа в ходе его познавательной, трудовой, социальной и духовной активности. «В языке, или речи человеческой,— писал И. А. Бодуэн де Куртенэ,— отражаются различные мировоззрения и настроения как отдельных индивидов, так и целых групп человеческих. Поэтому мы вправе считать язык особым знанием, то есть мы вправе принять третье знание, знание языковое, рядом с двумя другими — со знанием интуитивным, созерцательным, непосредственным и знанием научным, теоретическим» [4, с 79]. Моделируя действительность, язык все больше от нее отдаляется, становится все более абстрактным, и эта дистанция могла бы стать чрезмерной, если бы не нужды референции.

Теорию референции интересует "возвращение" языка к действительности, ее беспокоит вопрос о том, как значимые единицы языка прилагаются к миру, благодаря чему они могут понятным для адресата образом идентифицировать предметы.

В процессе формирования значений действительность "давит" на язык, стремясь запечатлеть в нем свои черты; в ходе осуществления референции язык ищет путь к действительности, актуализируясь в речи. При изучении значения исследователь стремится отвлечься от прагматического фактора, в частности от говорящего субъекта, адресата, условий коммуникации и речевого контекста. Теория референции не может сбросить со счетов прагматику речи. Она вынуждена учитывать все основные типы отношений, определяющие коммуникацию, то есть перекрестные связи между языком, действительностью, ситуацией речи, говорящим и адресатом.

Это обстоятельство во многом определило линию развития теорий референции, в концептуальный аппарат которой постепенно вошли такие понятия, как коммуникативная установка говорящего, его интенции, фонд знаний собеседников, коммуникативная организация высказывания, отношение к контексту и т. п.

2.

Можно считать, что в явной форме прагматизация теорий референции началась с критики концепций Рассела [19; 48]. Рассел не считал различие в коммуникативном статусе тех или других компонентов предложения релевантным для определения его истинности. Так, в условиях первичного вхождения дескрипции признавались ложными предложения с безденотатным субъектом, в которых не удовлетворено требование существования предмета, обозначенного референтным выражением (типа Нынешний король Франции лыс). Решение Рассела было оспорено П. Стросо-ном [22] уже с позиций Оксфордской школы, учитывающей при оценке логического содержания высказывания коммуникативную сторону речи.

П. Стросон, в отличие от представителей логического анализа, считал, что значение (понятийное содержание) есть функция предложения как типа, а истинность и референция есть функция употребления данного типа. Он вполне отчетливо осознавал тот факт, что дуализм семантической структуры имен и именных выражений в большой мере связан с двумя формами их существованияв языке (его семантической системе) и в его речевой реализации. Поскольку истинность и референция есть категории речи, то их логично рассматривать в одном ряду с другими категориями и понятиями, относящимися к речеобразо-ванию.

Критикуя Рассела, Стросон обращал внимание на то, что сведения о существовании некоторого индивида и его единственности не составляют части коммуникативно значимой информации. Если эти сведения не верны, то есть если имя не относится ни к какому предмету, то имеет место псевдоупотребление. О беспредметном предложении нельзя сказать, истинно оно или ложно. В этом случае происходит то, что Куайн позднее назвал истинностным провалом (truth-value gap). Предпосылка существования предмета и его единичности обеспечивается референцией именного выражения, противостоящей утверждаемому. Позже стало принято говорить о пресуппозициях сообщения (сам Стросон употреблял термин импликация, оговаривая, что придает ему совершенно особый смысл). Таким образом, обсуждение истинностного значения предложений с именующими выражениями, лишенными денотата, имело своим следствием формирование важного для понимания семантической структуры предложения понятия пресуппозиций.

В дальнейшем Стросон сделал еще один шаг в сторону прагматизации теорий референции, обратившись к понятию темы высказывания [23]. Согласно его новой точке зрения, предложения, тема которых не имеет денотата, лишены истинностного значения, в то время как высказывания, включающие такого рода выражения в состав сообщаемого, естественней считать ложными. Стросон предложил и специальную методику определения коммуникативного членения предложения транспозицию в косвенную речь [23, с. 132]. Анализ Стросона представляет несомненный лингвистический интерес. Не случайно поэтому, что его мысли нашли отклик среди лингвистов. Так, Дж. Фодор, опираясь на ставшую популярной идею возможных миров, дополнила условие Стросона, предположив, что допустимость истинностной оценки предложения с безденотатным именем зависит не только от его коммуникативной организации, но йот характера предиката (ср. [6, с. 235]). Она различает два типа предикатов: предикаты, обозначающие отношения между предметами одного мира (same-world predicates), и предикаты, не имплицирующие принадлежности предметов одному миру (cross-world predicates); ср. Джон пообедал вместе с Сайта Клаусом и Джон похож на Сайта Клауса. Если при предикатах первого типа актанты относятся к разным мирам, то независимо от коммуникативной организации предложения оно, по мнению Фодор, должно быть признано ложным, например: The present king of France gave me this cake knife. 'Нынешний король Франции подарил мне этот десертный нож' [34, с. 212; 21, с. 181].

Соображения Дж. Фодор представляют больший интерес для теории предикатов, чем для теории референции. Они, в сущности, не дают нового (по сравнению с идеей Стросона) критерия для отличения ложных предложений от предложений, лишенных истинностного значения. В приводимых Фодор примерах безденотатные именные выражения всегда входят в состав ремы. Этот факт, однако, завуалирован тем, что английский язык не передает различий в актуальном членении предложения изменением порядка слов. Надо полагать, тем не менее, что предложение The present king of France gave me this cake knife соотносится с вопросом Who gave you this cake knife? 'Кто подарил вам этот десертный нож?' В полном ответе на этот вопрос именное выражение несет на себе актуализирующее его логическое ударение. Ответ может быть также переформулирован в виде расщепленного предложения (cleft-sentence), в котором без-денотатное имя помещено в позицию сказуемого: It is the king of France who gave me this cake knife или He who gave me this cake knife is the king of France. Такую же форму, по-видимому, имело бы и соответствующее сообщение, если бы оно было приведено не в виде Изолированного примера, а как составляющая естественной речи.

Следующий — и, возможно, наиболее важный — шаг в направлении прагматизации теории референции был сделан Л. Линским [13]. Линский связал акт референции с говорящим субъектом. Референция, по мнению Линского, осуществляется теми, кто пользуется языком, а не теми выражениями, к которым прибегают говорящие для указания на предмет речи. Если акт референции осуществляется говорящим, то он неотделим от его коммуникативных намерений. В этом пункте теория референции восприняла семантическую концепцию П. Грайса, внесшего понятие намерения в само определение значения [35; 361. Включившись в сферу, центром которой является автор речи, референция также была интерпретирована как одно из проявлений интенции. В этом духе сформулированы правила референции Дж. Серлом. В них акт референции представлен как отношение между намерением говорящего и узнаванием этого намерения адресатом [21, с. 200]. Для концепции Серла характерна тенденция к вовлечению в механизм референции контекстуальной информации и фонда знаний собеседников, дополняющих семантику референтного выражения до такого объема, который достаточен для идентификации предмета речи. Прагматический подход к референции, таким образом, вывел ее механизмы за пределы собственно языковых конвенций и собственного языкового значения именующих выражений (ср. также [9, с. 158]).

Связь референции с говорящим субъектом имела ряд положительных результатов. Так, было ясно осознано, что в интродуктивных предложениях типа Жил-был медведь, Есть у меня один знакомый мальчик форма выражения референции не совпадает с ее функцией: функция имени отражает ситуацию говорящего, который имеет в виду конкретный предмет, а форма соответствует ситуации адресата, который ничего не знает даже о существовании этого предмета. Именное выражение оформляется показателем неопределенности. И. Беллерт отмечает, что для употребления неопределенного имени с единичной референцией достаточно убеждения говорящего, что его сообщение касается только одного предмета [3, с. 197—201]. Конкретно реферетными следует признать и многие выражения, содержащие неопределенные местоимения (кое-какой, какой-то, некоторые и др.). Эти элементы (их употребление обсуждается в статье О. Дюкро [8]) могут обеспечить корефе-рентность последующих определенных выражений: Вчера на улице подошел ко мне какой-то человек. Человек этот (он) выглядел странно.

Понимание референции как субъективного акта, определяемого намерением говорящего, вызвало интерес к случаям косвенной референции намекам и уловкам, к которым говорящие прибегают с разными целями: при желании высказаться о себе и в то же время не сделать никаких признаний, или нелестно отозваться об адресате и при этом избежать ответственности за свои слова. Механизм вуалирования референции всецело принадлежит прагматике. Его действие определяется не собственно языковыми правилами, а принятыми нормами ведения разговора и знанием приемов речевых хитросплетений (arch use of language). Разгадка референции часто зависит от догадливости адресата.

Другой вопрос, связанный с референцией говорящего, касается передачи чужой речи, в которой выбор способа обозначения референта может быть сделан либо говорящим, либо автором передаваемого суждения (см. об этом ниже).

Описанный подход к референции (будем условно называть его интенциональным), отдавая должное субъективному фактору, постепенно отдалился от изучения действующих в этой области языковых конвенций [27]. Между тем эти конвенции также прагматически обусловлены, только они определяются не намерениями говорящего, а фондом знаний адресата. Именно их должен в первую очередь учесть говорящий, производя акт референции. В референтные выражения (определенные дескрипции) не может входить неизвестная адресату информация. Произвол говорящего здесь минимален и допустим только в тех случаях, когда идентификация предмета достигается другими (не семантическими) средствами.

Преувеличение роли намерений говорящего в установлении связи между языковым выражением и предметом действительности вызвало протест со стороны С. Крипкеавтора наиболее асемантической теории референции. Крипке предложил различать референцию говорящего и семантическую референцию. Семантическая референция определяется языковой конвенцией, референция говорящего контекстом и намерением автора речи. Она поэтому принадлежит прагматике [42] (ср. также критику интенциональ-ной теории в [8]),

Таким образом, когда прагматизация теорий референции зашла слишком далеко, была осознана необходимость отдать семантике семантическое, а прагматике прагматическое.

В 70-е годы сложился еще один — психологический — подход к проблемам референции, имеющий архаизирующий оттенок. Возрождение субъективно-психологических тео-рий явилось, с одной стороны, результатом последовательной прагматизации логических концепций, в которых основное внимание отдавалось интенциям говорящих. Оно, с другой стороны, составило реакцию на идею жестких де-сигнаторов Крипке, осуществляющих прямую (не опосредованную значением) связь с предметом. Крипке полагал, что для того, чтобы вынести конкретное суждение о предмете, достаточно знать, что он является денотатом некоторого сингулярного терма (имени). Тем самым субъект суждения принимался за величину асемантическую. Это положение вызвало критику с позиций психологизма. Так, С. Шиффер обратил внимание на то, что способ представления предмета не безразличен для истинностной оценки предложения. Суждение Ральф считает Куайна мистиком будет иметь разные условия истинности в зависимости от того, какое представление скрывается за именем Куайн: Ральф может иметь в виду Куайна как автора книги «Пути парадокса» или как человека, которого он видел сидящим в позе лотоса. Для того чтобы адекватно воспринять сообщение, адресат должен уловить способ представления предмета говорящим, то есть, в сущности, мотивы суждения [49, с. 65].

Если Дж. Серл дополнял значение референтных выражений, хотя и "посторонней", но объективной информацией, необходимой для идентификации предмета действительности, то Шиффер дополняет его теми субъективными представлениями, которые необходимы для адекватного понимания предиката суждения. Первого интересовало отношение референтного выражения к действительности, второго — связь имени с предикатом. Серл имел в виду информацию, известную адресату, Шиффер — личные представления говорящего которые адресату нелегко уловить.

Как это ни парадоксально, недоверие к роли семантического фактора языковых выражений в осуществлении референции обернулось его расширением или даже заменой прямого значения информацией, почерпнутой из фонда знаний собеседников, и субъективными образами и видениями говорящего.

Уже из сказанного видно, что различие между существующими концепциями референции определяется следующими факторами: 1) различием в понимании механизмов установления связи между именем и предметом, 2) различием в понимании роли именных выражений (прежде всего субъекта) в формировании суждения, 3) различием в степени прагматизованности теорий и в тех ситуациях речи, на которые ориентировалась та или иная теория.

Общее направление развития теорий референции долгое время шло в сторону "ущемления" и даже исключения значения из механизмов референции и вместе с тем увеличения и даже преувеличения той доли, которая принадлежит в акте референции прагматическим факторам. Сочетание этих тенденций не должно удивлять: чем больше внимания уделяется живой коммуникации, способной не только разрешить семантическую неоднозначность слова и предложения, не только придать высказыванию особый смысл, а имени — особую референцию, но также исправить семантические ошибки, допускаемые говорящими, тем менее надежным и нужным кажется значение выражений (имен и именных групп) в акте референции. При этом исследователь охотнее обращается к невыраженным значениям и представлениям — к "субъективной семантике", чем к тому прямому смыслу, который заключен в именах и дескриптивных сочетаниях.

Всякая теория проверяется через ее адекватность общему объему материала, который она должна объяснить. Поэтому, для того чтобы лучше разобраться в доктринах референции, "соединим" их с языком — той данностью, на которой они сформировались.

Языковые средства референции не однородны; неодинаковы и функции референтных выражений даже в пределах конкретного предложения. Наконец, различны и те ситуации речи, в которых происходит акт референции. Этими различиями определяются и различия в концепциях. Ниже будут сначала рассмотрены теории, ориентированные на разные виды языковых выражений, а затем — те точки зрения, которые, исходя из разных прагматических ситуаций, расходятся в оценке роли значения именных выражений в осуществлении референции и в образовании смысла предложения.

Итак, референция это способ "зацепить" высказывание за мир. Имеется определенная соотнесенность между семантическим типом языкового выражения и типом референции. К осуществлению конкретной (идентифицирующей) референции наиболее приспособлены следующие разновидности слов: 1) дейктические местоимения (индексаль-ные знаки, по Пирсу), выполняющие указательную функцию и приложимые к любому предмету, выбор которого зависит от речевой ситуации, 2) имена собственные, выполняющие номинативную функцию по отношению к объектам и обладающие свойством единичной (сингулярной) референции, независимой от условий коммуникации, 3) имена нарицательные, выполняющие денотативную функцию (или функцию обозначения) и приложимые к любому предмету, относительно которого истинно их значение; выделение предмета из класса требует применения специальной системы актуализаторов (детерминативов), образуемой артиклями, указательными и притяжательными местоимениями и другими "уточнителями" грамматическими и семантическими (контекстуальными), обращающими имя нарицательное в речевое (прагматически зависимое) имя собственное, или сингулярный терм. Референция имен нарицательных, таким образом, обеспечивается двумя факторами семантическим, то есть тем, что они описывают некоторые свойства предмета (их, поэтому, вслед за Расселом, принято называть дескрипциями), и формальным, то есть тем, что их сопровождают актуализаторы, способные сузить область их референции с класса до индивида, или конкретного (частного) объекта, "особи" (particular).

Итак, референция в этом случае осуществляется не самим по себе именем нарицательным, а именем или именным выражением, оформленным (явно или имплицитно) детерминативом. Этот тип референтных выражений создает наиболее спорную ситуацию. Логики расходятся в вопросе о том, какой из указанных механизмов семантический (дескриптивный) или формальный более важен, и это колебание симптоматично: оно вскрывает различие в понимании сущности референции как явления семантики или как явления дейксиса (в широком понимании этого термина). В первом случае предполагается, что связь между языковым знаком и конкретным предметом опосредована значением,

бо Втором случае постулируется прямое, минующее значение, отношение между знаком и тем предметом, который он представляет в речи.

Таким образом, конкретная референция может опираться на три типа отношений — отношения обозначения, или денотации, отношения именования, или номинации, и отношения указания. Каждый из этих типов может быть положен в основу теории. Назовем теории, абсолютизирующие один из видов отношений, унитарными. Унитарные теории сводятся к трем разновидностям: семантической, номинативной и дейктической.

Семантические теории (к ним близки теории Фреге, Серла и Гуссерля) исходят из того, что референция обеспечивается значением, и этот тезис распространяется на имена собственные, которые в ряде случаев рассматриваются как скрытые дескрипции. Номинативные теории (образцом которых является каузальная теория Крипке) исходят из того, что референция обеспечивается прежде всего отношением именования, и этот тезис распространяется на определенные дескрипции (прежде всего имена естественных реалий и веществ), которые в ряде случаев приравниваются к именам собственным [И; 41]. Дейкти-ч е с к и е теории (они представлены концепцией Д. Капла-на) исходят из того, что сущность референции состоит в указании на предмет, и к этому механизму могут быть сведены все другие способы соотнесения слова и предмета действительности [37]. Поскольку перечисленные механизмы референции применяются в разных условиях коммуникации, каждая из унитарных теорий невольно ориентируется на один определенный тип общения. Семантические теории более всего принимают во внимание ситуацию, когда речь идет об объекте, адресату незнакомом; номинативные теории больше связаны с ситуацией, в которой фигурирует известный адресату предмет; дейктические теории исходят из ситуации присутствия предмета в условиях коммуникации. При-крепленность к определенным ситуациям речи заставляет семантические теории абсолютизировать дескриптивные средства языка, номинативные — имена собственные, дейктические — указательные местоимения. Унитарные теории поэтому не могут обойтись без жертв, и это делает их уязвимыми для критики.

Семантические теории платят за свое единство ложным тезисом о том, что имена собственные обладают значением;

номинативные теории платят за свое единство неверным представлением о том, что значение имен нарицательных не участвует в осуществлении референции [38, с. 114]. Дейктические теории расплачиваются за свое единство более всего искаженным освещением роли референтных выражений (прежде всего субъекта суждения) в формировании значения предложения.

Номинативные и дейктические теории объединены стремлением свести до минимума роль значения в осуществлении референции. Вместе взятые, они противостоят семантическим теориям, имеющим тенденцию к преувеличению доли семантики в акте референции. Таким образом, различие в анализируемых концепциях в конечном счете сводится к различию в отношении к значению имен и дескрипций.

4.

Центральным для теорий референции является вопрос о роли значения в установлении связи между именными выражениями и объектами действительности, с одной стороны, и в формировании смысла предложения и его истинности— с другой.

В существующих концепциях эта проблема рассматривается почти исключительно в применении к определенной референции — именам собственным и дескрипциям, относящимся к индивидам. Всестороннее обсуждение этой проблемы, в ходе которого имена и дескрипции "погружались" не только в разнообразные ситуации обыденного общения, но и в экзотические, аномальные, конфликтные и даже фантастические условия употребления, определило, как уже было сказано, несколько подходов и решений. Различие между ними было в первую очередь обусловлено тем, какая прагматическая ситуация принималась за основу исследования.

Определенные дескрипции выполняют в предложении функцию основного или второстепенного субъекта суждения (подлежащего и дополнений). Вопрос об их значении решается поэтому в зависимости от того, как понимается роль субъекта в конкретном суждении. Это составляет второй фактор, различающий теории определенных дескрипций.

Коммуникативная функция референтного выражения состоит прежде всего в указании на предмет, о котором делается сообщение. Выполняющее эту функцию значение, а также привлекаемые с этой целью знания принято называть идентифицирующими.

Идентифицирующая функция является основной, но не единственной функцией определенных дескрипций (субъекта суждения). Однако она наиболее непосредственно связана с референцией (идентификация предмета достигается отнесением к нему именного выражения) и тем самым не может быть оторвана от ситуации речи. Поэтому в прагматически обусловленных концепциях в основном берется в расчет именно эта функция.

Идентифицирующая функция — и это не всегда достаточно учитывается логиками — предназначена для выполнения двух частных задач: идентификации предмета относительно действительности и идентификации предмета по отношению к тексту (указания на кореферентность обозначающих один и тот же предмет выражений).

Коммуникативные ситуации разнообразны, и каждый их тип может быть охарактеризован по тому, как в нем координировано действие механизмов референции и кореференции (идентификации и коидентификации).

Идентифицирующая референция доминирует в тех случаях, когда речь идет о предмете, известном как говорящему, так и адресату (в оптимальном случае эмпирически). В этих условиях предпочтение отдается собственно номинативным средствам языка — именам собственным. Если эти средства отсутствуют, то говорящий прибегает к именным выражениям с сингулярным значением, соответствующим фонду знаний адресата или с ним соприкасающимся. Он указывает на частные признаки или отношения, имплицирующие единичный объект, способные выделить его из класса. К числу таких признаков и отношений принадлежат: 1) отношения родства (мой отец), 2) партитивные отношения (нос майора Ковалева), 3) отношения дополнительности (берег Волги, блюдечко от этой чашки), 4) единичная функция в рамках той или другой системы (королева Англии, министр просвещения), 5) посессивные отношения (владелица этой дачи, дача Юдиной), 6) локальные отношения (дом на том углу), 7) роль в событии (покупатель машины), 8) креативные отношения (автор "Воскресения", изобретатель паровой машины), 9) сингулярные для данного фрагмента мира признаки (дом с мезонином, дама в синем).

Такого рода значения, которые можно условно назвать "координатными", способны в идеальном случае сузить область референции (экстенсионал) с класса до индивида. Понятие определенных дескрипций было отнесено Расселом именно к сочетаниям этого типа.

Необходимым условием осуществления идентифицирующей функции является использование таких сингулярных признаков, которые могут быть отнесены к предмету или лицу на объективном основании. Для целей идентификации, поэтому, мало пригодны сингулярные дескрипции, построенные на субъективной оценке, такие, как самая красивая девушка, лучшая лингвистка (если, конечно, такая оценка не канонизирована результатами конкурса красоты или выборами Мисс Лингвистики). Даже самые лучшие и определенные референтные намерения говорящего не спасут положения. Еще менее пригодны для идентификации обычные (не сингулярные) оценочные значения, экстенсионал которых меняется в зависимости от субъекта оценки. Анализ тех типов значения, которые не используются в идентифицирующих целях, а также тех условий, которые снимают запрет, читатель найдет в статье А. Вежбицкой (см. в наст. сб.).

К рассматриваемой коммуникативной ситуации применимо понятие семантической референции, противопоставляемой в ряде концепций референции говорящего (см. выше). Адресат пользуется для выделения референта из области восприятия, знакомства или знания не чем иным, как семантической инструкцией, содержащейся в значении дескрипции. Давая неправильные координаты, говорящий совершает семантическую ошибку, которая может дезориентировать адресата, если только она не будет выправлена более надежными средствами идентификации, например прямым указанием на предмет. Ошибка в выборе частного признака в этом случае не меняет истинностного значения высказывания. Высказывание Вон тот человек в синем — мой злейший враг, произнесенное дальтоником и касающееся человека в зеленом костюме, сохранит истинность. Это объясняется тем, что идентифицирующее значение (указание на частный признак предмета) не входит в коммуникативное содержание высказывания. Оно не предполагает с необходимостью ни семантической, ни логической связи с предикатом. К нему в наибольшей мере приложимо введенное Расселом понятие прозрачности дескрипции: сквозь значение выражения просвечивает тот объект, на который оно указывает. Установив связь имени и предмета, значение может угаснуть, а отношения обозначения преобразоваться в отношения именования (сын Дюма-* Дюма-сын). Поэтому предложения типа Дюма-сын — вовсе не сын Дюма-отца ложны, но не противоречивы. И даже утвердительные формы таких предложений (Дюма-сын — сын Дюма-отца) не воспринимаются как тавтологичные, аналитически истонные. Между тем отрицательные предложения, включающие в свой состав перифрастические эквиваленты имен собственных, типа Автор "Гамлета" не является автором "Гамлета" (пример Рассела на вторичное вхождение дескрипции), не содержат противоречия, но в утвердительной форме (Автор "Гамлета" является автором "Гамлета") выражают аналитическую истину.

Референция в рассматриваемой коммуникативной ситуации замыкается идентифицирующей функцией, соотносящей имя с предметом. Смысл определенной дескрипции (указание на индивидный признак) выключен из смысла высказывания. В концепциях, базирующихся на этой ситуации, поэтому "семантические обязанности" субъекта по отношению к предикату во внимание не принимаются.

 

Теперь обратимся к другой — в известном смысле противоположной — коммуникативной ситуации. Представим себе, что говорящий хочет сообщить что-либо об объекте — лице или предмете,— который не только не знаком адресату, но не имеет с его микромиром никаких точек соприкосновения. Такой предмет должен быть не идентифицирован, а введен в фонд знаний слушающего. Говорящий не может в этом случае прибегнуть ни к определенной дескрипции, ни к имени собственному. Он должен начать с неопределенной дескрипции таксономического значения, то есть сообщить, к какому классу принадлежит предмет. Таксономическое значение само по себе не является идентифицирующим. Оно выполняет (в рамках неопределенной дескрипции) предикатную функцию. Смысл дескрипции входит в значение высказывания. Ошибка в таксономии совершенно достаточна для тоГо, чтобы экзистенциальное предложение или его эквивалент были квалифицированы как ложные. Если, имея в виду суслика, говорящий скажет Жил-был медведь, предложение окажется ложным. Сказанное относится ко всем случаям употребления неопределенных дескрипций. Их значение не может быть прозрачным. Предложение Я встретил в лесу единорога при всех условиях ложно. Анализ Рассела, в котором смысл неопределенной дескрипции выносится в предикатную позицию по отношению к предметной переменной [19, с. 43], представляется отражающим действительное положение дел.

Таксономическая фаза предваряет любое суждение. Она просто осталась за рамками той коммуникативной ситуации, которая рассматривалась выше: когда адресат знает предмет, о котором идет речь, он знает и то, к какому классу этот предмет принадлежит. Отсутствие таксономической информации о предмете могло бы помешать адресату понять сообщение. Предложение Нечто (он, оно) идет имеет разный смысл в применении к человеку, будильнику, поезду, заседанию ученого совета или дождю, а предупреждение Это (о предмете) опасно может не предотвратить несчастья, если предупрежденный не знает, к какой категории принадлежит опасный предмет — взрывчатым веществам или яду. Показательно, что имена собственные разных классов предметов достаточно четко между собой дифференцированы.

Таксономическая информация связывает субъект с предикатом. В ходе коммуникации всегда предполагается, что собеседники имеют общие сведения о классе, которому принадлежит предмет речи. Поэтому суждения, в которых конкретному предмету (даже если он обозначен именем собственным) приписываются признаки класса, воспринимаются если и не как аналитические, то по крайней мере как не информативные, например: Этот апельсин — цитрусовый.

Таксономическая функция именных выражений, прежде всего субъекта, мало принимается в расчет в концепции жестких десигнаторов Крипке [И; 41], Доннелана [9; 31] и Патнэма [18; 46]. Жесткие десигнаторы (имена собственные и имена естественных классов и веществ) устанавливают, по Крипке, прямую связь с индивидом, не зависящую ни от каких его признаков. Связь имени Аристотель с Аристотелем не может быть поколеблена ни различиями в представлениях о нем у разных людей, ни изменением его свойств. Если первое безусловно верно, то второе верно лишь отчасти: варьирование физических и психических свойств Аристотеля ограничено его принадлежностью к человеческому роду: перестав быть человеком, Аристотель перестал бы называться Аристотелем.

Та коммуникативная ситуация, в которой речь идет о предмете, известном обоим собеседникам, не полна, поскольку в нее не входит таксономическая фаза. Поэтому неполны и те концепции референции, которые на ней основаны. К. Доннелан [9, с. 152] полагает, что, приняв виднеющуюся издали скалу за человека с тросточкой и соответствующим образом ее назвав, говорящий осуществляет акт определенной референции. Доннелан исходит в этом своем мнении из того, что роль референтного выражения в данном случае ограничивается указанием на предмет действительности (через дейксис или именование), требующим только, чтобы предмет существовал. Акт референции считается в условиях присутствия предмета в коммуникативной ситуации независимым от акта предикации, а смысл идентифицирующего выражения выключается из того предложения, в которое оно входит. Недостаточность такой точки зрения на роль определенных дескрипций обнаруживается тотчас же при переходе от имени к предложению. Практически любое предложение, порожденное категориальной ошибкой, то есть таксономическим недоразумением типа приведенного выше, утратит смысл, если в нем ошибочное выражение (например, человек с тросточкой) заменить правильным (скала). Такое предложение, как Человек с тросточкой сгорблен и хром, сказанное о скале (Скала сгорблена и хромает), лишено параметра истинности. К. Доннелан квалифицирует вопрос Тот человек с тросточкой — профессор истории}, сопровождающийся указанием на скалу, как неуместный. Представляется, что такой вопрос естественней считать безденотатным, а соответствующее ему повествовательное предложение (утвердительное или отрицательное)— как лишенное истинностного значения (Вон тот человек с тросточкой (не) профессор истории).

Референция не образует автономного речевого акта. Она осуществляется определенными дескрипциями как составной частью предложения (суждения) и является этапом, подготавливающим предикацию. Поэтому рассмотрение референции в полном отрыве от предикации и общего смысла предложения не может быть ни достаточным, ни адекватным.

Вернемся к коммуникативной ситуации, в которой речь идет о предмете, незнакомом адресату. Эта ситуация послужила материалом для интенциональных концепций референции, согласно которым предмет речи фиксируется говорящим (см. выше). Иначе и быть не может: ведь адресат с этим предметом не знаком. С намерением говорящего связывается и вся цепочка последующих анафорических имен и местоимений, соотносительных не только с денотатом, но и со способом его представления — смыслом исходной неопределенной дескрипции, то есть признаками класса, а затем и индивидуальными чертами [32; о семантических правилах кореференции см. 14]. Перед рассказчиком стоит не задача соблюдения правил идентификации (как в первой из разобранных коммуникативных ситуаций), а задача соблюдения правил кореференции. Он должен позаботиться о том, чтобы адресат смог «пронести» тождество предмета сквозь текст. Формулируя правила получения сингулярных термов из общих имен путем присоединения к ним придаточных ограничительных, извлеченных из предтекста, и указывая на недопустимость включения в эту позицию новой информации, 3. Вендлер [6, с. 220] разрабатывает не что иное, как правила кореференции именных выражений в пункте перехода от неопределенной дескрипции к определенной (см. об этом в [8]).

Действительно, выбор определенных дескрипций в тексте не должен выходить за пределы той информации, которая была ранее сообщена адресату. Введение "посторонних" ограничительных определений и придаточных мешает корефе-рентности имен и тем самым нарушает связность текста. Следующие два предложения воспринимаются как автономные: Вчера ко мне заходил один человек. Человек в темных очках мне не понравился. Вендлер видит в этом признак того, что позиция ограничительного определения резервирована для придаточного, выводимого из интродуктивного предложения: Я вижу человека. Человек (которого я вижу) одет в пальто и шляпу. Ограничительное придаточное обычно опускается вследствие его избыточности, но место его не может быть занято другим ограничительным определением.

В предложениях, приводимых Вендлером, предтекст обеспечивает ограничительную информацию. Но это не всегда так, например: Есть у меня один знакомый. Знакомый этот работает в театре. Для введения предмета в фонд знаний адресата достаточны сведения о его существовании и таксономии. Эти данные не могут сузить экстенсионал имени до индивида. Анафорическая связь между неопределенной и следующей за ней определенной дескрипцией устанавливается в принципе без обращения к ограничительным (идентифицирующим) признакам. Вендлер перенес на ситуацию введения предмета в фонд знаний адресата те требования, которые предъявляются к референтному выражению, когда оно должно дать адресату инструкцию для идентификации прямо или косвенно знакомого ему предмета.

Сказанное заставляет усомниться в универсальности следующего тезиса Вендлера: употребление определенного артикля всегда и неизбежно является знаком приименного ограничительного определения, присутствующего или восстановимого [6, с. 214, 217, 219]. Если речь идет об ограничительных (идентифицирующих) признаках из фонда знаний говорящего, то они, конечно, в него входят. Но тогда нельзя было бы объяснить, почему в интродуктивном предложении говорящий употребляет неопределенную дескрипцию, а не референтное выражение.

Сообщение же ограничительных признаков (идентифицирующей информации) адресату не составляет необходимой предпосылки для употребления определенного артикля. Разумеется, в ходе дальнейшего повествования автор широко пользуется идентифицирующими данными, которые оцениваются не относительно микромира адресата, а относительно предтекста. Поэтому требование семантической "координаты" заменяется более слабым требованием дифференциального признака, способного отличить данный предмет от других объектов, входящих в предметную область приложения текста. В число дифференциальных могут входить и оценочные значения, если они были эксплицированы и особенно если они релевантны для организации персонажей в систему [5, с. 257—258].

 

 

Возьмем третий тип коммуникативной ситуации. Представим себе, что в сыскном ведомстве обсуждается некоторое событие (ограбление, поджог, взлом сейфа и т. п.), причем личность преступника не была идентифицирована. Речь идет о вполне конкретном лице (индивиде), которое не может не существовать, но говорящие мало что о нем знают. У них нет, поэтому, больших возможностей в выборе дескрипции для обозначения анонима: он идентифицируется именем, мотивированным тем событием, которое заставило о нем говорить (преступник, грабитель, вор, поджигатель, анонимщик, или "доброжелатель"). Та же самая информация служит источником и выносимых говорящими суждений. Между значением определенной дескрипции и предикатом возникает естественная связь: Грабитель, видимо, не новичок, "Доброжелатель11 тщательно изменил свой почерк. Дескрипция не является прозрачной. Ее смысл не безразличен для понимания предложения.

Такое употребление Доннелан назвал атрибутивным и противопоставил его собственно референтному употреблению определенных дескрипций, соответствующему ситуации эмпирического знания предмета обоими собеседниками [9, с. 139].

Атрибутивное употребление, однако, не обязательно является вынужденным. Оно реализуется не только тогда, когда предмет речи незнаком говорящим. Атрибутивное употребление возможно практически в любой коммуникативной ситуации. Оно свидетельствует только о том, что сообщение делается не о "глобальном" субъекте, а о субъекте, взятом в определенном его аспекте, роли или функции. Сыскная коммуникативная ситуация лишь "подтолкнула" мысль к различению двух типов употребления определенных дескрипций — атрибутивного (непрозрачного) и референтного (прозрачного). Она не составляет, однако, для этого различения необходимого условия, допуская столько же атрибутивное употребление, сколько референтное, то есть такое, при котором отсутствует семантическая связь между субъектом и предикатом; ср. Грабитель ловок и Грабитель, по-видимому, высок ростом (брюнет, немолод, левша). То, что следователь не видит сквозь дескрипцию реальное лицо преступника, не меняет сути дела, то есть не переводит дескрипцию в разряд непрозрачных.

Если рассмотренные выше концепции определенных дескрипций (идентифицирующая и интенциональная) в основном опирались на различия в прагматической ситуации, то точка зрения Доннелана связана скорее с семантическими функциями и возможностями субъекта суждения, то есть с его употреблением не только для целей идентификации. В этой концепции обращается внимание на то, что на идентифицирующую функцию субъекта может налагаться характеризующая, вводящая в фокус определенную информацию, в связи с которой делается сообщение.

В сыскной ситуации обе функции — идентифицирующая и характеризующая — совпадают. В предложениях типа Грабитель склада — не новичок (предусмотрителен, осторожен, имел сообщников) определенная дескрипция и идентифицирует лицо, и выделяет определенный аспект его деятельности (возможно, для данного лица не единственный). Характеризация Бсегда основывается на коммуникативных пресуппозициях сообщения, то есть на уже известной информации. Она (как и идентифицирующие признаки) ретроспективна.

Ретроспективная характеризация иногда обнаруживает тенденцию к переходу в проспективную. Обычно это своего рода "предоценка", например: Зато (прибавила бол-т у н ь я) Открою тайну: я колдунья! (Пушкин) = Наина выболтала свою тайну, и ее можно поэтому считать болтуньей. Ср. также: Бранились долго; наконец, Уловку выдумал хитрец. (Пушкин). Такая дескрипция легко пре-дикативизируется, при этом обособляясь: Уловку выдумал, хитрец, Уловку выдумал, вот какой хитрец! Таким образом, приближаясь к функции предиката, именное выражение лишается референтности.

Ретроспективная характеризация, содержащаяся в значении определенной дескрипции, имеет две основные разновидности: аспектизирующую и мотивирующую. Пример первой дают предложения типа Врач посоветовал, Д и-ректор приказал... Примером второй являются предложения типа Мальчишки побили этого ябедника, Преступник был наказан. Мотивация предиката может касаться общего свойства объекта (Наш бездельник опять провалился на экзамене), но чаще имеется в виду вполне конкретный поступок пристыдил лгуна, Грубиян вызвал общее возмущение).

Вступая с предикатом в логические отношения, определенные дескрипции выполняют роль того члена отношений, которому соответствует исходный пункт рассуждения. Они могут указывать на причину, основание, мотив суждения, предпосылку события, но не на цель, следствие, вывод.

Во многих случаях сама семантика предиката предполагает наличие у его актантов — субъекта и объекта — некоторых свойств. К числу таких предикатов относятся прежде всего глаголы, включающие в свое значение оценочный компонент и имплицирующие существование в предмете признака, служащего основанием оценки (восхищаться, завидовать, осуждать, презирать, уважать, ценить, возмущать и т. п.) Если оценка выливается в речевой акт или иной поступок, то основание оценки превращается в мотив действия (высмеивать, ругать, стыдить, наказывать и т. д.).

Аспектизация предметов, о которых делается сообщение, и мотивация выносимых о них суждений, несомненно, важны для понимания высказывания, особенно оценочного [7, с. 64]. Без такого рода информации высказывание, содержащее определенные типы предикатов, не составляет полностью эксплицированного сообщения (ср. Петр Иванович сделал замечание Козлову и Директор сделал замечание бухгалтеру; Иванов был наказан и Вор был наказан). Однако предоставление нужных конкретных сведений (в отличие от таксономических) не составляет "прямой обязанности" субъектных и объектных дескрипций по отношению к предикату. Аспектизация предмета и в особенности событийная мотивировка оценочного отношения или "возмещающего действия" (наказания) более естественно выражается в специальных синтаксических позициях: Я пристыдил мальчика з а ложь, Петр был наказан за воровство. Это и понятно: за содеянное "аспектизованным" субъектом воздается глобальной личности. Идентификация и оценка производятся на принципиально разных основаниях. Характеризующие дескрипции могут употребляться только тогда, когда идентификация предмета выполнена другими средствами. Если же необходимо одновременно и идентифицировать предмет и эксплицировать мотив или основание оценки, то определенная дескрипция принимает на себя только первую — идентифицирующую—функцию: Твой брат мне нравится как спутник (собеседник). Задача аспектизации предмета речи при его оценке тесно связана с семантикой предиката. Происходит своего рода квантификация предиката (ср. понятие распределенного предиката в логике): предикат прилагается не ко всему объему субъекта, а лишь к определенной его части. Указание на аспект предмета легко переходит в позицию предиката: Твой брат —хороший спутник (педагог, собеседник).

Различие основания оценки или мотива возмещающего действия влияет на истинностное значение предложения, вследствие чего однореферентные определенные дескрипции неидентифицирующего содержания не взаимозаменимы в предложении с сохранением его истинности. Предложения Я пристыдил лгуна и Я пристыдил обидчика имеют взаимно независимые условия истинности; ср. Я пристыдил Петю за то, что он солгал матери и Я пристыдил Петю за то, что он обидел свою маленькую сестру. Между характеризующей информацией и позицией референтного выражения, относящегося к конкретному предмету, нет необходимой связи; такая связь, однако, существует между референтными именами и таксономическими сведениями о соответствующих им объектах действительности.

Способность определенных дескрипций, занимающих в предложении позиции актантов (основного или второстепенного субъекта суждения), принимать ретроспективную информацию, значимую для данного сообщения и влияющую на его истинностное значение, отвечает тенденции текста к конденсации. Эта способность не вытекает ни из синтаксической, ни из логической функции, выполняемой определенными дескрипциями в предложении.

Сказанное заставляет отнестись с сомнением к изложенным выше психологическим концепциям референции, выдвигающим на первый план ретроспективно-характеризующую функцию определенных дескрипций и способность имен собственных вызывать в сознании говорящих разного рода представления, знания и оценки, которые могут оказаться небезразличными для понимания предложения. Необходимая для понимания сообщения информация, конечно, относится к предмету речи, но она не "привязана" к позиции конкретного субъекта и других актантов. Бесспорно, что новые сведения о предмете всегда вписываются в уже существующий информативный фон. Однако лишь небольшая часть предикатов регулярно "вытягивает" из ретроспективы

[

>елевантную для интерпретации предложения информацию 53].

 

в.

Обращение к предикатам, создающим благоприятную Обстановку для употребления дескрипций в характеризующей функции, ставит важную для теории референции проблему внутреннего контекста, то есть контекста, ограниченного рамками высказывания. Систематическое изучение непрозрачного (затемненного) употребления именующих выражений — имен собственных и дескрипций,— при котором невозможна подстановка однореферентных выражений с сохранением истинности, было предпринято У. О. Куай-ном [12].

Куайн указал на три типа отклонений от принципа взаимозаменимости тождественных. Субституция невозможна, если имя употреблено автонимно (автореферентно), то есть указывает не на объект действительности, а на самое себя. Такое употребление характерно для высказываний, предметом которых является сам язык его слова и предложения. Взаимозамены влияют на истинностное значение в определенных видах косвенных (интенсиональных) контекстов. В предложении Филипп полагает, что Тегусигальпа находится в Никарагуа имя города не может быть заменено однореферентным с ним выражением столица Гондураса, поскольку Филипп, конечно, не думает, что в Никарагуа находится столица Гондураса. К числу референтно непрозрачных Куайн относит также модальные контексты, определяющие логический тип истины [12, с. 90—92]. Охарактеризовав отступления от закона Лейбница, Куайн ограничил его действие только референтно прозрачным употреблением выражений имен собственных и дескрипций, то есть лишь некоторыми видами контекстов. Эти контексты принято называть экстенсиональными, поскольку они верифицируются эмпирически, обращением к действительности. Различение экстенсиональных и интенсиональных контекстов и соответственно прозрачного и затемненного употребления определенных дескрипций соотносительно с различием, проводимым средневековыми логиками между модальностями de re и de dicto [26]. Это же различие было определено Расселом в терминах широкой и узкой области действия дескрипций, или их первичного и вторичного вхождения.

Разные подходы к определению роли значения референтных выражений, как это нередко бывает в истории разви* тия идей, привели к образованию двух рядов близких по* нятий: 1) референтное употребление имен и дескрипцийжесткая десигнация прозрачное употребление дескрипций "полагание" (belief) de re экстенсиональный контекст широкая область действия дескрипции; 2) атрибутивное употребление определенных дескрипций нежесткая десигнация непрозрачное употребление определенных дескригрий "полагание"(ЬеПе{^е dicto узкая область действия дескрипции. Между этими понятиями есть естественные различия, поскольку часть из них относится к целому суждению, а другая часть лишь к субъекту суждения. Некоторые авторы пытаются установить и концептуальные различия между членами каждого ряда. Тем не менее группировка понятий в два противостоящих друг другу объединения обнаруживает постоянно возникающее стремление к поляризации суждений, прямо связанных с миром, освобожденных от пропозициональной установки говорящего, и суждений, пропущенных через призму субъективного модуса (см.. статью П. Коула в наст. сб.).

Говоря об именах, фигурирующих в неэкстенсиональных контекстах, Л. Линский сравнивал их с двуликим Янусом: одно их лицо прозрачно, другое — затемнено (непрозрачно). Поэтому интенсиональное предложение может быть понято двояко — в прозрачном и непрозрачном смысле. Предложение Эдип хотел жениться на своей матери истинно, если дескрипцию понимать "прозрачно", а все предложение интерпретировать как 'Эдип хотел жениться на женщине, которая фактически была его матерью*. При непрозрачном употреблении дескрипции, которое не устраняет ее смысла из значения суждения, предложение оказывается ложным, поскольку Эдип не знал, что Иокаста его мать [43, с. 74—75].

Возможность двоякого прочтения предложений с эксплицитным модусом (Эдип хотел...) определяется несовпадением субъекта речи и субъекта пропозиционального отношения. Хотя выбор дескрипции и составляет в этих условиях законное право говорящего, однако этим не исключается возможность совпадения именного выражения (мать Эдипа) в прямой и косвенной речи.

Возможность атрибуции определенных дескрипций говорящему или субъекту предложения различна у разных глаголов пропозиционального отношения. П. Коул различает глаголы, вводящие цитатные и пропозитивные дополнения. К числу первых относятся глаголы манеры речи (прошептать, проворчать). Они допускают только цитатное дополнение, в котором выбор дескрипции принадлежит автору цитируемых слов, например: Он прошептал, что его лучший друг его предал. Глаголы суждения (полагать, считать), напротив, управляют только пропозитивным дополнением, в котором дескрипция выбирается говорящим, например: Он считает, что этот предатель — его лучший друг. Наконец, глаголы собственно речи (сказать) могут в равной мере использоваться как для цитации, так и для перефразирования чужой речи. Они допускают двоякую атрибуцию определенных дескрипций — автору прямой речи и говорящему субъекту [30].

Цитатность дескрипции при передаче чужой речи, одна-ко, не обязательно предполагает ее прозрачность. Поэтому

Проблема цитации не сводима к вопросу о Црозрачном и Затемненном употреблении определенных дескрипций.

Изучение косвенных контекстов привело философов психологического направления к различению референтной прозрачности и затемненности и пропозициональной прозрачности и затемненности. Эта идея принадлежит Г. П. Кас-таньеде, рассматривавшему роль референции в процессе мышления, то есть в связи с представлениями автора суждения [28; 29]. Референция говорящего достигается выделением объекта из круга других объектов по различительным признакам. Если именное выражение не раскрывает этих признаков, оно референтно затемнено. Однако необходимо учитывать, что в ситуации эмпирического знания адресатом предмета речи говорящий не может эксплицировать "свои" различительные признаки. Он должен дать инструкцию поиска предмета, исходя из фонда знаний адресата речи. Только тогда, когда предмет, часто адресату неизвестный эмпирически, идентифицируется через его отношение к говорящему, в дескрипции могут быть отражены дифференциальные признаки, существенные для автора речи (мой брат, моя квартира, мои соседи).

Стоя на позициях психологизма (см. выше), Кастаньеда применяет понятие пропозициональной затемненности к тем случаям, когда не выявлена роль имени в качестве консти-туента суждения. Употребляя собственные имена, говорящий не раскрывает суждения в полной мере. Имя всегда пропозиционально затемнено, хотя и референтно прозрачно. В косвенной речи пропозициональная затемненность создается тем, что обозначение предмета отражает точку зрения говорящего, а не автора суждения. В предложении Иокаста полагала, что ее слуга убил царя Эдипа, когда ему было три года выражение царь Эдип пропозиционально затемнено и в то же время референтно прозрачно. Анафора в косвенной речи всегда непрозрачна: она может интерпретироваться как относящаяся к индексальному знаку (местоимению) или к дескрипции. В предложении Юдифь сказала автору "Трех душ", что она хочет с ним встретиться анафорическое местоимение с ним может быть связано с дескрипцией автор "Трех душ" или с местоимением второго лица (ср. в прямой речи: "Я хочу с вами встретиться"). Из приведенного выше предложения нельзя заключить, знала ли Юдифь, что ее адресат является автором "Трех душ" [28, с. 143; см. также 32].

Проблема референции говорящего, таким образом, усложняется в условиях косвенных контекстов. В применении к определенным дескрипциям это усложнение выражается в возможном несовпадении способа обозначения предмета субъектом суждения и субъектом речи [9, с. 158—159].

В применении к неопределенным дескрипциям это усложнение выражается в возможном несовпадении вида референции. Признакspecif ic) раздваивается на два: конкретность (определенность) с точки зрения субъекта предложе-ния(8иЬ]ес1>8реЫПс) и конкретность (определенность) с точки зрения говорящего (speaker-specific) [45, с. 325]. Различение этих двух видов определенности объекта представляется не вполне точным в том смысле, что оно предполагает возможность совмещения определенности предмета для говорящего с его неизвестностью субъекту предложения. На самом деле речь идет о таких двух ситуациях, в одной из которых предмет входит в фонд знаний только субъекта предложения, а в другой он знаком также и говорящему, причем в обоих случаях речь идет о предмете, незнакомом адресату. Именно этим и обусловлен выбор неопределенной дескрипции для референции к конкретному (фиксированному) предмету. В русском языке первая из названных ситуаций маркируется употреблением mo-местоимений [20; 10]. В предложении Джон хочет жениться на какой-то француженке речь идет о француженке, знакомой Джону, но не говорящему. В предложении же Джон хочет жениться на одной француженке речь идет о француженке, известной и говорящему и жениху. И в том и в другом случае говорящий исходит из предпосылки, что адресат с француженкой незнаком.

 

Теория типов микроконтекстов, разработка которой была начата Куайном, оказалась нужной не только для определения роли смысла дескрипций в разных условиях их употребления, она едва ли не более важна для различения референции к физическим и пропозитивным объектам [1, с. 122— 167; 16], а также для различения референции к разным категориям нематериальных сущностей событиям, фактам и пропозициям. 3. Вендлер первый четко показал, что различие между полными номинализациями предложения, обозначающими события, и неполными номинализациями, обозначающими пропозиции (Вендлер не делал в этой категории внутренних различий), определяется теми контекстами, в которые они могут входить. Контексты, принимающие обозначения событий, Вендлер назвал "тесными контейнерами", а контексты, принимающие пропозиции (неполные номинализации), — "свободными" [50, с. 40; см. 51; 52; 40].

Различие в микроконтексте в ряде случаев прямо обусловливает референцию определенной дескрипции, а следовательно, и прочтение предложения. В предложении Его приезд маловероятен (сомнителен) выражение его приезд относится к пропозиции (=То, что он приедет, маловероятно; Сомнительно, что он приедет); в предложении Его при-езд всех удивил выражение его приезд имеет референцию к факту; в высказывании Его приезд произошел при загадочных обстоятельствах выражение его приезд имеет референцию к событию. Все три вида контекстов исчислимы [2, с. 352—353; 16]. Контексты, в которые входит выражение, имеющее референцию к пропозиции, принадлежат кругу модальности. Референция к факту обслуживается предикатами психической реакции, логических отношений (каузации, уступки, импликации и др.), знания и коммуникации, оценки. Референция к событию сочетается с предикатами физического восприятия и воздействия, с предикатами обстоятельственного значения и образа действия, предикатами длительности и протекания процесса, фазисными предикатами, предикатами реализации. Эта последняя группа получила название эвентивных предикатов (еуеп^уез) [45, с. 325]. Первые же две группы принято называть соответственно нефактивными и фактивными предикатами [40].

Событийные (эвентивные) контексты экстенсиональны, в то время как контексты, способные принимать референтные выражения, относящиеся к фактам и пропозициям,— интенсиональны. Различие этих двух типов контекстов выявляется, между прочим, в том, что в первом случае изменение места фразового ударения не отражается на условиях истинности предложения, а во втором случае оно на него влияет [33]. Предложение Кража велосипеда произошла вчера будет истинно или ложно вне зависимости от того, на какой компонент именного выражения будет поставлено ударение (кража велосипеда или кража велосипеда). Эмфаза возможна только в условиях контраста: Кража велосипеда произошла вчера, а транзистора — сегодня. Ситуация изменяется при обращении к интенсиональным контекстам, в частности каузальным. Предложения Появление в окне девочки удивило, и Появление девочки в окне удивило различаются условиями истинности. В первом случае удивление вызвал тот факт, что появилась девочка; во втором — то, что девочка появилась именно в окне.

Некоторые авторы стремятся спасти каузальные контексты от интенсиональной интерпретации. Они рассматривают различные по своей коммуникативной структуре именные выражения или субстантивированные придаточные как относящиеся к разным событиям действительности. Так, Дрецке пишет: «Точно так же, как один кусок глины может быть последовательно превращен в ряд статуй, одно и то же событие может быть расщеплено на множество причин». [33, с. 375]. Дрецке относит причины к онтологии, а каузальные контексты — к экстенсиональным. Тем самым номинали-зациям, различающимся по месту логического (коммуникативно релевантного) ударения, сопоставляются разные объекты действительности (события). Надо полагать, что изменение в коммуникативной структуре номинализации может влиять на истинность только интенсионального предиката, оно не может отражаться на истинности предиката, относящегося к реальной (онтологической) сфере, то есть характеризующего событие действительности. Факты, к числу которых относятся причины, несмотря на всю свою конкретность и объективную подтвержденность или доказанность, остаются логической категорией, а события — онтологической. Каузальные контексты интенсиональны, а эвентивные — экстенсиональны.

Изучение референции имен непредметного значения и контекстов их употребления представляется более важным для установления объема и границ онтологии, нежели обсуждение статуса химерических (безденотатных) имен и дескрипций, которому философы и логики уделяют так много внимания.

Из сделанного краткого обзора видно, что к числу основных факторов, влияющих на интерпретацию именных выражений предметного и непредметного значения, относятся: семантика предиката, пропозициональное отношение, способ введения косвенной речи, модальные операторы, авто-нимность (автореферентность).

Здесь нет возможности останавливаться более подробно , ни на проблеме типов микроконтекстов, ни на вопросе референции к непредметным сущностям — событиям (действиям, процессам, состояниям, свойствам, признакам), фактам и пропозициям. Исследование этих вопросов составляет одну из перспектив дальнейшего развития теорий референции, которые все еще тяготеют к анализу собственных имен и определенных дескрипций и к спорам о роли их значения в осуществлении референции. Между тем упускается из виду, что основная масса референтных средств языка — дескрипции, относящиеся к неживой природе и артефактам, имена непредметных объектов из области онтологии и эпистемологии и все виды неопределенной референции — не может воспользоваться никакими механизмами, кроме семантического. В настоящее время в лингвистике и логике накопилось достаточно наблюдений для создания общей теории референции (см. такой опыт в [15]), в которую должна войти и теория внутренних контекстов *.

Н. Д. Арутюнова

ЛИТЕРАТУРА

[1] Арутюнова Н. Д. Предложение и его смысл. М., 1976. [2] Арутюнова Н.Д. Сокровенная связка.—"Известия АН СССР.

Серия лит. и яз.", 1980, № 4. [3] Б е л л е р т  И. Об одном условии связности текста.— В кн.:

"Новое в зарубежной лингвистике", вып. VIII (Лингвистика текста).

М., 1978.

[4] Б о д у э н де Куртенэ И. А. Избранные труды по общему

языкознанию, т. 2. М., 1963. [5] В е ж б и ц к а я А. Дескрипция или цитация (в наст. сб.). [6] В е н д л е р 3. Сингулярные термы (в наст. сб.). [7] Вольф  Е. М. Грамматика и семантика прилагательного. М.,

1978.

[8] Д ю к р о   О. Неопределенные выражения и высказывание (в наст. сб.).

[9] Д о н н е л а н  К. С Референция и определенные дескрипции (в наст. сб.).

[10] К о б о з е в а И. М. Опыт прагматического анализа то- и -ни-б#д&-местоимений.— "Известия АН СССР. Серия лит. и яз.", 1981, №2.

11] К р и п к е С. Тождество и необходимость (в наст. сб.). 12] Куайн У. О. Референция и модальность (в наст. сб.). 13] Линский Л. Референция и референты (в наст. сб.). 14]Падучева Е. В. Анафорические связи и глубинная структура текста.— В кн.: "Проблемы грамматического моделирования". М., 1973.

[15]Падучева Е. В. Денотативный статус именной группы и ее

 

* Автор искренне благодарен рецензентам статьи Е. В. Падучевой и проф. В. А. Смирнову за ценные замечания, которые были учтены при подготовке статьи к печати.

Отражение в семантическом представлении предложения. "Научно-техническая информация", сер. 2, 1979, № 9.

[16] Падучева Е.В.Об атрибутивном стяжении подчиненной предикации в русском языке. В сб.: "Машинный перевод и прикладная лингвистика", вып. 20. М., 1980.

[17] Петров В. В. Проблема указания в языке науки. Новосибирск, 1977.

[18] П а т н э м X. Значение и референция (в наст. сб.). [19] Рассел Б. Дескрипции (в наст. сб.).

[20] Селиверстова О. Н. Опыт семантического анализа слов ти^ па все и типа кто-нибудь. «Вопросы языкознания», 1964, № 4* 21] С е р л Дж. Р. Референция как речевой акт (в наст. сб.). 22] Стросон П. Ф.О референции (в наст. сб.). 23] Стросон П. Ф. Идентифицирующая референция и истинностное значение (в наст. сб.). [24] Фреге Г. Смысл и денотат (пер. с нем.). В сб.: "Семиотика

и информатика", № 8, М., 1977. [25] Хинтикка Я. Логико-эпистемические исследования. М., 1980» [26] Цел ищев В. В. Понятие объекта в модальной логике. Ново* сибирск, 1978.

[27] В о ё г, St. On Searle's analysis of reference.— "Analysis", 1972, v. 32, № 5.

[28] Castaneda, H.-N. On the philosophical foundations of the theory of communication: reference.— In: "Contemporary perspectives in the philosophy of language", Minnesota UP, Minneapolis, 1979.

[29] Castaneda, H.-N. The causal and epistemic roles of proper names in our thinking of particulars.— Ibid.

[30] Cole, P. On the origins of referential opacity.— In: "Syntax and Semantics", v. 9. Pragmatics AP. N.Y., San Francisco, London, 1978.

[31] D о n n e 1 1 a n, K. S. Speaking of nothing.— In: "Naming, necessity, and natural kinds". Ithaca, London, 1977.

[32] D о n n e 1 1 a n, K. S. Speaker reference, descriptions, and anaphora.— In: "Syntax and Semantics", v. 9. Pragmatics, 1978.

[33] D r e t s k e, F. Referring to events.— In: "Contemporary perspectives..." (cm. № 28).

[34] F о d о r, Janet D. In defence of the truth-value gap.— In: "Syntax and Semantics", v. 11. Presupposition, AP. N. Y., San Francisco, London, 1979.

[35] G г i с e, H. P. Utterer's meaning and intentions.— "The Philosophical Review", v. 78, N 2, 1969.

[36] G r i с e, H. P. Meaning.— In: "Semantics". Cambridge (Mass.), 1971.

[37] Kaplan, D. Dthat.— In: "Syntax and Semantics", v. 9. Pragmatics, 1978.

[38] К a t z, J. The neoclassical theory of reference.— In: "Contemporary perspectives..." (см. №28).

[39] Kim, J. Causation, emphasis, and events.— Ibid.

[40] К i p a r s k у, P., К i p a r s k у, C. Fact.— In: "Progress in linguistics". The Hague — Paris, 1970.

[41] К г i p k e, S. Naming and necessity.— In: "Semantics of natural language". Dordrecht, 1972.

[42] К r i p k e, S. Speaker's reference and semantic reference.— In: "Contemporary perspectives..." (см. № 28).

[43] Linsky, L. Referring. N. Y. 1967.

[44] M i 1 1 , J. St. Of names.— In: "Theory of meaning". Prentice-Hall, 1970.

[45] Peterson, Ph. On representing event reference.— In: "Syntax

and Semantics", v. 11. Presupposition (cm. № 34). [46] Putnam, H. Is semantics possible? — In: "Naming, necessity,

and natural kinds" (cm. № 31). [47] Q u i n e, W. O. From a logical point of view. Cambridge (Mass.),

1953.

[48] Russell, B. On denoting.— In: R u s s e 1 1, B. Logic and knowledge. London, 1956.

[49] S c h i f f e r, S. Naming and knowing.— In: «Contemporary perspectives in the philosophy of languages Minnesota UP, Minneapolis, 1979.

[50] V e n d 1 e r, Z. Linguistics in philosophy. Ithaca, N. Y., 1967, Ch. 7, 8.

[51] V e n d 1 e r, Z. Res cogitans. Ithaca, London, 1972. [52] V e n d 1 e r, Z. Telling the facts.— In: "Contemporary perspectives..." (cm. № 28). [53] Wettstein, H. Proper names and propositlonal opacity.— Ibid.





Другие учебники для чтения на сайте:



Поиск по учебникам, выложенным на Classes.ru

Пользовательского поиска




2012 Classes.ru - Главная страница - Контактная информация - Электронные книги (e-books) на английском языке - Английские школы и гимназии в Санкт-Петербурге - Английский алфавит - Английские пословицы и поговорки - Учебники и сборники упражнений по грамматике английского языка - Новый большой англо-русский словарь под общим руководством акад. Ю.Д. Апресяна (online версия) | Англо-русский словарь В.К. Мюллера (online версия) | Большой англо-русский политехнический словарь (online версия) | Англо-русский биологический словарь (online версия) | Англо-русский научный словарь (online версия) | Русско-английский словарь под общим руководством проф. А.И. Смирницкого (online версия) | Большой русско-английский словарь (online версия) | Русско-английский индекс к Большому англо-русскому политехническому словарю (online версия) | Русско-английский индекс к англо-русскому биологическому словарю (online версия) | Русско-английский индекс к англо-русскому научному словарю (online версия) | В. Даль Толковый словарь живого великорусского языка (online версия) - Д.Н. Ушаков Большой толковый словарь современного русского языка (online версия) - Н. Абрамов Словарь русских синонимов и сходных по смыслу выражений (online версия) - Т.Ф. Ефремова Новый словарь русского языка. Толково- словообразовательный (online версия) - С.И. Ожегов, Н.Ю. Шведова Толковый словарь русского языка (online версия) - Этимологический словарь русского языка. Фасмер Макс (online версия) - Словарь русских синонимов (online версия) - Большой немецко-русский словарь (online версия) - Немецко-русский словарь по общей лексике (online версия) - Русско-немецкий словарь по общей лексике (online версия) - Немецко-русский словарь (online версия) - Русско-немецкий словарь (online версия) - Немецко-русский политехнический словарь (online версия) - Русско-немецкий политехнический словарь (online версия) - Новый французско-русский словарь (online версия) - Новый французско-русский политехнический словарь (online версия) - Французско-русский технический словарь (online версия) - Большой русско-французский словарь (online версия) - Русско-французский индекс к Новому французско-русскому политехническому словарю (online версия) - Русско-французский индекс к Французско-русскому техническому словарю (online версия) - Большой испанско-русский словарь (online версия) - Современный испанско-русский словарь (online версия) - Краткий испанско-русский словарь (online версия) - Большой русско-испанский словарь (online версия) - Краткий русско-испанский словарь (online версия) - Большой итальянско-русский словарь (online версия) - Большой русско-итальянский словарь (online версия) - Итальянско-русский политехнический словарь (online версия) - Русско-итальянский политехнический словарь (online версия) -

Rambler's Top100
The CHM file was converted to HTML by chm2web software.